– Да там все просто, как по мне. Вот смотри: Логунов вызывает к себе судью и говорит, дескать, грядет судебный процесс, обвиняемый – полный псих, может начать рассказывать про жертву всякое нелицеприятное, а жертва у нас такая, что ее порочить никак нельзя, потому как этого человека сильно уважал сам дорогой товарищ Леонид Ильич. Можешь как-то помочь, Василий Сергеевич? И Василий Сергеевич с готовностью отвечает что-то типа: «Никаких проблем, товарищ первый секретарь обкома, все сделаем в лучшем виде, дело из районного суда заберем к себе в область, заседание сделаем закрытым, чтобы ни одна шавка ни ухом ни рылом не просунулась в щель, народных заседателей подберем, только нужно, чтобы вы по партийной линии эту часть организационно поддержали. Пусть компетентные органы прошерстят весь список нарзасов, которые избраны на текущий период от предприятий и организаций, и дадут свои рекомендации. Ну и с прокурором и защитой вы уж по своей линии предварительно проведите работу. Все остальное я беру на себя, сам буду дело слушать». Думаю, что примерно так.
Петр с восхищением слушал.
– Откуда у тебя в голове такие формулировки, скажи на милость? Такое впечатление, что ты долго жила при советской власти. Может, ты меня обманываешь и тебе не двадцать восемь лет, а восемьдесят два?
– Петенька, ты забываешь, что фактчекинг требует постоянно выискивать самую разную информацию, которая оседает у меня в мозгах, а в нужное время вылезает на поверхность. На самом деле я необразованная глупая девчонка, просто у меня голова набита фиг знает чем. Я же с какими только текстами не работала! И про Римскую империю, и про Французскую революцию, и про Первую мировую войну, и про советский период, и про современность. И художка, и нон-фикшен, и мемуаристика. А что за скандал там образовался? О чем это судья пишет?
– В записках больше ничего нет, скандал относится к тому периоду, который интересует мать Холодковой, и она зажала материалы, не показывает. Есть только чуть-чуть, буквально пара фраз из опубликованного интервью.
– Так читай, чего ты таинственность разводишь.
Петр послушно зачитал отрывок из интервью Василия Сергеевича Екамасова.
– Однако… – озадаченно протянула Карина. – Больше ста пятидесяти человек… Уму непостижимо!
Сегодня день рождения племянника Юрки. Середина недели, поэтому отмечать будут узким семейным кругом, просто праздничный ужин, а в воскресенье Николай и Лариса поведут сына с несколькими друзьями в кафе-мороженое. Договорились собраться в восемь, но не у Николая, а у матери: Татьяне Степановне нездоровилось. Михаил с привычным раздражением снова подумал, что даже в квартирном вопросе брат его обошел. Квартира, в которой жили Николай с женой и сыном, именовалась Колиной, а та, где проживали Михаил с сестрой и матерью, – маминой. Почему маминой, а не Мишиной или даже Нинкиной? Если уж совсем строго подходить к делу, то и Колькина квартира тоже мамина, ведь давали ее не брату, а Татьяне Степановне как ветерану труда и очереднику. В общем, всегда и всюду сплошная несправедливость.
Походя к дому, он взглянул на окна обеих квартир. Их окна горят, все три, за тонкими шторами мелькают тени. Наверное, накрывают на стол. У Кольки окна темные, значит, семейство брата уже у матери, ждут только его, Михаила. Вот и хорошо, пусть ждут, пусть лишний раз напомнят себе, какая трудная и ответственная у него служба при ненормированном рабочем дне.
Он остановился на противоположной стороне улицы, достал пачку сигарет, закурил. И тут увидел Ларису, торопливо идущую к своему подъезду. «Вот и ладно, – подумал он. – Она быстренько переоденется и выйдет, я ее дождусь, вместе и пойдем».
Михаил курил и посматривал на темные окна квартиры брата. Сейчас зажжется свет, а когда он снова погаснет, можно будет переходить дорогу и идти к подъезду, как раз Ларка спустится. Прошла минута, другая. Три минуты. Пять. Сигарета закончилась, а свет у Кольки так и не загорелся. Чего там Лариса? Куда пропала? Зашла к соседке за какой-нибудь надобностью и застряла? Вот ведь халда! День рождения единственного сына, ее ждут к торжественному ужину, а она лясы точит.
Он решительно двинулся к дому и зашел в подъезд. Из-за дверей квартир на первом этаже доносятся приглушенные звуки телевизоров, радиоприемников и людских разговоров. Не похоже, чтобы Лариса с кем-то общалась, стоя на лестничной площадке, никаких голосов не слышно. Его кольнуло недоброе предчувствие: что-то случилось? Упала и лежит на лестнице? Или стала жертвой нападения? Хотя кто мог на нее напасть? Из подъезда никто не выбегал и даже не выходил.
