Лес притих, насторожился. Рядом стонал и хрипел во сне Миша. Он так много курит махорки, что Ивану порой кажется, будто в груди у него что-то булькает и вот-вот оборвется. Он перевернул товарища на бок, поудобнее, и тот замолчал. Сразу стало тише.
Но сон улетучился от Ивана. Неясные шорохи окружали табор, сближались, обступали палатку. В них чудилась и мягкая поступь зверя, и чей-то шепот, и шелест крыльев — широких, пружинящих. Неясность тревожила, будоражила память, и та услужливо воскрешала самое заветное, далекое, казавшееся забытым…
Как-то внезапно и остро его охватило беспокойство. Впервые за полторы недели он с тревогой подумал, что, пока скитается в поисках корня, дома мог кто-нибудь из детей заболеть и его бедной Насте прибавилось забот: к беспокойству о муже-бродяге хлопоты по уходу за больным ребенком. А он-то…
«Нет, не надо думать о плохом», — сказал он себе и стал вспоминать все хорошее, что было в их совместной жизни. Все, от первого знакомства до дня, когда он назвал ее своей женой, происходило у них при каких-то необычных обстоятельствах. Может, потому, что война, опасности придавали их чувствам особую окраску, глубину? Даже сейчас, спустя почти два десятка лет, он не может вспоминать об их первой встрече без улыбки.
Он приехал в корпус с лекцией о проведенной операции, но собрать офицеров не удалось: гитлеровцы короткими налетами прощупывали оборону, и командиры не могли оставить сваи подразделения. Он уже садился в машину, чтобы ехать обратно, когда к нему подошел оперативный дежурный и попросил подвезти до штаба армии разведчика. Каково же было его удивление, когда он увидел почти девчонку-лейтенанта. По-строевому, четко откозыряв ему, майору, она назвала свою фамилию.
Иван мог ехать в кабине, но сел в кузов. Девушка держалась замкнуто, отвечала «да — нет» и отчужденно смотрела в сторону. Разговорились позднее, когда оставили машину и пошли пешком. Разговор зашел о боях. Незадолго перед этим на литовских полях произошло крупное танковое сражение: гитлеровцы бросили в контрнаступление свои танковые соединения, и на полях оставались подбитые и сожженные «тигры», «пантеры» да и наших машин немалое число. В разгар лета, среди хлебов, под кудрявыми ракитами, горбились черные громады, мертвые, обожженные, зияли воронки от авиабомб, сорванная с крыш черепица устилала землю.
Попутчица несла в руках округлившийся потертый портфель: видно, втиснула в него все свое имущество. Идти предстояло изрядно, Иван хотел взять у нее портфель из рук, но она не позволила.
«Боитесь, что украду? — смеясь спросил он. — А в портфеле военная тайна». Она смутилась: «Не боюсь, но…» — и передала ему ношу. Когда разговор стал более доверительный, она сообщила, что ее вызвали в разведотдел, а зачем — убей — не представляет.
Иван знал офицеров этого отдела и довел спутницу до самого места, чтобы ей не пришлось никого расспрашивать.
В течение пяти дней, пока она не получила назначения, Иван встречался с ней в свободные от службы часы. Стояли удивительно голубые ночи, теплые, напоенные ароматами трав и созревающих хлебов. Что особенно врезалось в память, так это могучие ветлы с рубчатой темной корой и плакучими, поникшими чуть не до земли ветвями, озаренные огромным сияющим диском луны. При малейшем дуновении ветерка листва на них переливалась, как текучее серебро… И еще каштаны. Их много росло по обочинам дорог, на них уже зрели плоды, и они всегда оставались темными, недвижными, не отзываясь на игру света. Кажется, доведись снова поехать в Литву, он нашел бы и деревню Иодайцы, и фольварк, в котором располагался разведотдел, и даже ветлу, под которой он ожидал ее на свидание.
Такие ночи — считанные в жизни человека, а у него, отдавшего все молодые годы войне, — тем более. Может, поэтому так дороги воспоминания. Лейтенанта — теперь он звал ее Настенькой — направили служить в запасной полк. Только тут понял он, сколько треволнений несет с собой это святое чувство. Он писал ей длинные и, наверное, несуразные письма, тосковал, когда подолгу не удавалось свидеться, ждал почтальона, как бога. Жизнь его приобрела значимость. Будущее ему представлялось долгой и интересной дорогой: иди и иди, и с каждым шагом перед тобой будут открываться чудеса.
А потом были зимние тяжелые бои по прорыву укрепленных рубежей в Восточной Пруссии, слякоть и смертельная усталость, такая, что даже на опасность порой не хватало сил реагировать. Теперь Настенька тревожилась за него: жив ли, не попал ли под осколки, не нарвался ли на засаду?
Ей не приходилось заблуждаться относительно того, где и что делает Иван, она хорошо знала, что офицеры штаба не сидят в наступлении в укрытиях.