Солнце заглянуло на опустевший табор, подсушило росу, пригрело палатку. За время поисков Иван отвык от его тепла, потому что в лесу между солнцем и землей всегда зеленая преграда из ветвей и листвы и внизу тень или, в лучшем случае, пляшущая игра солнечных пятен.
Иван вылез из накомарника, поправил раскатившиеся головешки в костре и, когда огонек потянулся, расправил рыжие лапки, подвесил котелок с водой: надо же и почаевать! К огоньку подсел Павел Тимофеевич, пожаловался на боли в груди: устал человек от ежедневных напряженных поисков, потянуло старика на отдых. С жалоб на недомогание разговор перекинулся на причины — конечно же, во всем виноваты фронтовые невзгоды, ранения, контузии. Если вдуматься, так диву даешься, сколько может вынести человек. Иван и сам пережил немало, прошел путь от рядового до офицера штаба крупного соединения, но, слушая Павла Тимофеевича, невольно проникся к нему уважением: вот уж кому досталось так досталось!
Пользуясь возникшим между ними доверием, Иван спросил:
— Павел Тимофеевич, как же так: вот вы говорили, какие раньше законы у корневщиков были. Выкопал корень — семена засей. А сами приносите семена. Зачем?
— Я не приношу, это они. Зачем, сам не пойму! — старик пожал плечами. — Говорят, нужны. Может, дома где высадят. А мне они ни к чему. О плантации раньше надо было думать, а сейчас разве дождешься, пока они вырастут…
— Но ведь так же нельзя.
— Разве я им указ? — он вдруг хитро посмотрел на Ивана: — Ты делай, как я. Пока те с корнем возятся, я все крупные зернышки повыскублю и в карман. А потом идешь и где только земелька помягче, получше, втыкаешь по одному-два. А ссориться из-за ерунды тоже не следоват. Тайга…
У Ивана еще свежи в памяти ночные раздумья.
— Эх, Павел Тимофеевич, за природу сейчас драться надо, в полный голос к совести людей взывать, а вы — «втихомолку зернышки повыскублю». Вспомните, как на фронте, — грудью на пулеметы…
— За то и по соплям получали, когда грудью, — с усмешкой сказал Павел Тимофеевич. — Вспомните и вы, где грудью-то перли? Там, где командир либо дурак, либо трус перед начальством. На него накричат, вот он и готов всех положить, лишь бы самому чистеньким остаться. Не больно хитрая штука — грудью… Опять же там по одну сторону враг, по другую — свой. А сейчас? Попробуй, разбери. Промеж нас люди ходят, одним воздухом дышат. Взять того же директора леспромхоза: выполняет план, значит — уважаемый человек, в депутатах ходит, а что он половину тайги на повал, на гниль пустил, чтобы эти свои кубометры вытащить, об том спросу нет. Взять бы да посмотреть, что у него и а делянах делается, да и сказать: какой же ты защитник трудящего человека, если народное добро не бережешь… Не смотрят еще у нас в корень! — он махнул рукой: — Пущай теперь молодые воюют, им жить. А с меня этих драк хватит.
— Да, бойцы мы с вами уже никудышные. Я даже спорить не могу — завожусь. Иной раз видишь несправедливость, тут бы и вцепиться, а потом и подумаешь: не хватит выдержки, не по зубам. Да, обидно. Ну кому, как не молодежи, взяться за охрану природы, а у них это до ума еще не доходит.
— Писать, говорить надо чаще, вы же люди грамотные. Сами знаете, капля и та камень долбит. А бойцы мы какие — нервы ни к черту, истрепались. Потому и молчишь, потому, бывает, и водочки в другой раз переложишь.
Потом они долго сидели, греясь в лучах жаркого солнца, довольные чаем, хорошей погодой, выдавшимся, для них отдыхом. Когда стало припекать, Павел Тимофеевич взял леску, срезал ореховое удилище и отправился ловить гольянов. Иван полез в свою «берлогу» отлеживаться.
Первым с корневки вернулся Федор Михайлович. Он пришел не в духе и сразу стал ворчать, что на таборе нет порядка, что посуда не мыта, что из-за этого собирается муха и, будь он на охоте, немедленно ушел бы от таких компаньонов.
— Больной называется, — ворчал он на Павла Тимофеевича, — полбанки сгущенного молока уплел.
Он пинком отшвырнул консервную банку и сел разуваться. Иван догадался, что за все время у него впервые выдался невезучий день, а тут еще распоролась олоча. Ну как тут не возьмет зло! Обувь для тайги — самое неразрешимое дело. Сапоги кирзовые тяжелы, а в резиновых «горят» ноги, ботинки слишком недолговечны. Охотники вынуждены шить обувь самодельную — кто какую умеет: обычно это кожаные олочи — мягкие лапти.
Федор Михайлович уселся на чурку, достал шило, дратву и, все еще негодуя, приступил к ремонту олочи.
В семь часов подошли Шмаков и Миша, оба веселые.
— А где же ваши компаньоны? — спросил Шмаков.
— Черт их знает, убежали куда-то! — сердито ответил Федор Михайлович, не прекращая работы. — Отбились.
Алексей и Володька пришли на табор, когда солнце утонуло за темную кудлатую сопку, усталые, грязные, потные.
— Решили махнуть подальше, — рассказывал Володька. — Километров за десять учесали, уже думали возвращаться, и вдруг корень, потом семья… Выкапывать толком некогда было, выворачивали вместе с дерном, на руках отряхивали. Один крупный попался, на пять листов.