В первом году он поехал в Сорбонну, где и учился себе истории искусств и той же философии, оставаясь вольным слушателем. Жил там тихо, размерено. В отличие от Германии, в которой шумное его окружение все же заставляло посещать веселые дома, здесь он довольствовался постоянными связями с дорогими девицами, ценя в них более всего умение держать язык за зубами. Деньги зажимали им рот и заставляли терпеть синяки и порезы.
В Париже Киндыров узнал о начале Японской кaмпании. Не медля ни дня, он вернулся в Петербург, восстановился в звании - не в гвардии, конечно, но в достойном уланском полку - и скоро уже пересекал империю на железнодорожных колесах, двигаясь к театру военных действий с маршевым эскадроном.
Японскую он прошел всю, был смел нерассуждающей смелостью летящей вперед бомбы, исполнителен без инициативы, жесток. С дальнего востока вернулся ротмистром, при Владимире с мечами и Анненской сабле. Шел девятьсот пятый год, волновались рабочие, и в видах Цусимской катастрофы выход в отставку нашли бы непатриотичным. Киндыров выхлопотал себе должность при Генеральном штабе, в пятом производстве главного управления, занимавшемся контрразведкой.
История несчастной его дуэли давно уже была забыта обществом, но в салонах Киндыров появлялся редко, не порывая все же абсолютно с бомондом. Видели, что он весь в конфиденциальной своей работе.
Но вдруг он неожиданно женился на Глашеньке Рябицкой, совсем молоденькой сироте, которая безвыездно жила при своей тетке в Тверском имении. Глашенька едва оттанцевала свой первый бал в столице, как была замечена Киндыровым. Он навел справки и отправился в Тверское. Теткины дела требовали поправки, и после разговора ее с ротмистром судьба девушки была решена.
Семейная жизнь не отразилась на привычках Киндырова, кроме разве того, что в свете он бывать и вовсе перестал. Жил с женой в съемной квартире на Васильевском, постоянной прислуги не держал, ограничась лишь приходящими горничной да поварихой. Весной восьмого года Глашенька - и вовсе уже бессловесное, тихое существо - нашла себя в интересном положении, и Киндыров собрался везти ее куда-то на Енисей, в родовое... Как сошел снег, он получил разрешение на службе, и семья отбыла. В начале июля ротмистр вернулся один, в трауре. Рассказывал коротко, как похоронил жену, в три дня сгоревшую от женской горячки. Ему сочувствовали и принимались расспрашивать о комете, упавшей где-то в местах, посещенных ротмистром. Кометы, он говорил, не видал.
Кометы не было вовсе, у Подкаменной Тунгуски был чудовищной силы взрыв, следствие выброса гигантской силы в двойном жертвоприношении - Киндыров скидывал давление в себе, как скидывает его паровозный котел.
Безутешный вдовец выпросил направление у шпионской своей службы и уехал в Париж, где жил как уже ранее привык. Общался там и с русской богемой. На вечерах сидел тихо, где-то в углу. Считать его скучным мешало японское прошлое и загадочный флер службы. Мариночка Цветаева была с неделю от него без ума, оболтусы Бальмонт с Гумилевым не подавали руки и, эпатируя, убеждали всех в том, что он - черт. Пил он так же мало, играл редко. Отношения свои с девицами хранил в тайне, щедро выкупая у жандармов все более частые жалобы на садистическое свое с ними обращение.
Ожидаемая всеми, но внезапно началась война с Германией. Киндыров был отозван и трудился контрразведчиком в Ковно у Владимира Григорьева, так же бездарно, как и все те, кто окружал этого несчастного коменданта. Крепости, впрочем, не покидал до самой капитуляции, после которой как-то исчез. Был признан пропавшим без вести, что в аду ковенского котла никого не смущало.
Сам же долгой дорогой через воюющую Европу, а потом - неспокойные Турцию, Персию и Китай - отправился в Монголию, где и странствовал, терпеливо ожидая встречи с учеником в разрушенном мазаре.
Спиридон сидел на колючей кошме перед маленьким костерком, который с трудом отсылал свой хилый прозрачный дым к звездам через прореху в ветхой крыше мазара. За дымом перед ним сидел человек с темным лицом без возраста, курил длинную, пахучую папиросу и говорил:
