Спиридон добрался до Бийска, покрутился там пару недель и отправился через Барнаул в Новониколаевск, уже имея все нужные ему для жизни бумаги. Золото, - а его было много, - решало все проблемы, но надо было приспособиться к этой жизни, новой и непонятной. В Новониколаевске была снята комната в старом домике мещанки Кареевой. Домик смотрел окнами на величавую Обь, и в нем было спокойно. Вечерами Спиридон читал книжки, написанные хозяйкиным сыном, беглым белым офицером, все больше про лунные перелеты. Посмеивался. Днями же гулял по большому городу, снова привыкал к людям.
Надо было определяться с профессией. Ввиду новой жизни она могла быть в меру пролетарской, в меру чистой и обязательно тихой. Вспомнив службу свою в Котовском трактире, Спиридон решил быть поваром. Нужные бумаги - о службе его в Петербургских ресторанах, об учебе в Ревеле - были изготовлены новыми знакомыми, ночными людьми со слободки, прозванной в Новониколаевске Шанхаем. Эти же люди разменяли золотой песок на привычные бриллианты. Ничто более не задерживало Спиридона в Сибири, и он выехал в Москву.
Реабилитированная древняя столица государства российского к тому времени уже отмылась от черной сажи военного коммунизма. В городе было шумно. Магазины, люди, люди, трамваи… Спиридон жил в доме колхозника и искал выход на старых, еще синебрюховских, кожаных знакомцев. Все те из них, кто был жив, занимали в новой власти немалые посты, и встреча с ними требовала немалой и недешевой подготовки. Но он не скупился - и нашелся «нужный товарищ».
Яков Саулович Агранов, чекист и сотрудник секретариата самого Ленина, был человеком многих темных, тайных и недобрых знаний. Даже тибетские товарищи уважали Агранова. И боялись. На приеме Спиридон очаровал его знанием некоторых, ранее не известных, тувинских обрядов, и Яков Саулович отправил «проверенного товарища и прекрасного кулинара» в санаторий Горки, где с мая проживал уставший от бурь революции Ульянов-Ленин.
Дух разрушения, исчерпав себя, развоплотился, но жила еще его растерзанная оболочка. Владимир Ленин, в пятьдесят три года - полупарализованный ветхий старик с невнятной речью и сохнущим мозгом - был все еще светел сознанием и пребывал в безнадежном ужасе от того, что творил все эти годы, нося в себе чужую, хищную силу. Инвольтацию над ним, еще юношей, произвел братец Сашенька, ранее отдавшийся подобному духу вполне добровольно. И с той поры понеслось…
Ленин перечитывал бумаги архива, собранные за многие годы. Рвал, жег. Было стыдно. Писал кому-то, что-то объяснял. Проталкивал НЭП. Знал - все пустое. Слушал «Аппассионату», по ночам плакал. Он видел, что одержимость разрушением ушла вместе с ним, и на смену ей пришла одержимость строительством. И, хорошо зная природу этой одержимости, он боялся того, что будет построено.
Всю свою жизнь в быту он был нетерпим и капризен, к людям, окружающим его, требователен до жестокости. Здесь же, в Горках, сделался к ним мягок, добродушен. Когда ему представили еще одного повара, определенного под начало домоправительницы его, Шурочки Воробьевой, рассеянно пожелал тому удачи в труде.
Из села выписал Спиридон давно забытую семью. Хозяйство продали, не торгуясь, как он и велел, и поселились неподалеку от санатория в купленном заранее деревенском доме. Жена скользила по нему тенью, вела дом, хозяйство. Немедленно была куплена корова, поросята. Шестеро детей тоже требовали догляда. Любимый - тринадцатилетний Володенька - рос крепким, шустро учился в поселковой школе, вовсю пионерствовал там и начинал коситься на девок. Бывая в санатории, у отца, он часто видел дедушку Ленина, читавшего что-то, сидя в инвалидном кресле. После, осмелев, сопровождал его на прогулках, рассказывал про интересную пионерскую жизнь. Ленин был сентиментален, жалел о том, что не завели они с Надеждой детей, и Володю, тезку своего, привечал. Вместе они кормили белок, и вместе же их часто фотографировали для газет. Низкорослый Володя смотрелся моложе своих лет и на фотографиях выглядел милым десятилетним ребенком. Когда Ленин умер, он долго плакал, и отец его и сам расстраивался, будучи не в силах его успокоить. Вообще же Спиридон, как и раньше, с сыном не сближался, предоставив того заботам матери и учителей.
Сам же Спиридон жил в большой избе с прочей санаторской обслугой, ни с кем близко не сходился, весь был в работе. На кухне отвечал за рыбные блюда. Был очень ответственным товарищем: вечерами шел в кухонный блок, где к тому времени и не было никого, кроме сторожа на дверях. Сторож впускал его, зная, что придирчивый повар будет отбирать на леднике рыбу к утреннему приготовлению. В один из таких вечеров, по дороге на кухню, в вечерней санаторной аллее повстречал Спиридон Надежду Константиновну Крупскую.
