Смотрели на бравых ГДРовских пограничников, на американцев, что стояли с другой стороны, на похожие дома и на других немцев. В чем-то, конечно, тех же самых, но все-таки других. Пока…
Стена, проезд сквозь неё и невдалеке – скромный белый домик, мешки с песком. Это уже Западный Берлин. Аквариум, на подоконнике ГДР, в котором плавают акулы капитализма.
– А ведь действительно, – сказал я. – Всего полгорода. С точки зрения страны совсем немного. Как трехлитровая банка…
– В 1961 году тут дуло в дуло стояли наши и американские танки. И окажись у кого-то нервы малость послабее…
– Нашел, о чем думать, – сказал Сергей. – Обошлось же? Вы вот о другом помечтайте… Вдруг сейчас распахиваются эти ворота, а оттуда вырывается толпа наших фанатов…
– Сметая пограничников?
– Конечно! Ну как это тогда бывает во время футбольных матчей…
– У нас нет еще стольких фанатов!
– Нет, так будут. Что, помечтать уже нельзя?
Я пожал плечами. Мечтать было можно. И даже вслух. Наш барабанщик задумался с скорректировал мечту поближе к реальности. К кинематографичной реальности.
– Тогда Спецслужбы. Врываются суперагенты, и утаскивает нас прямо туда…
Он кивнул.
– И несут на стадион… Есть же стадионы в Западном Берлине? Наверняка есть! И требуют: играйте нам свою музыку…
– А мы им отвечаем – «Мы такие положительные, про мир во всем мире поем, а вы – милитаристы!»
– «И что с того? – говорят они». Мы заплатим… Золотом! Сочините что-нибудь воинственное!
– Даже пробовать не буду, – сказал я.
– А! – победно сказал Сергей, но он поспешил. Я закончил.
– У меня уже есть такое. И не одна, а целых две. Одна – добрый такой рок-н-ролл, а вторая – блюз.
– И что там за слова?
– И название, наверное, милитаристское придумал?
– А то!
Я улыбнулся детским воспоминаниям.
– Я в те времена Фейхтвангера читал… «Иудейскую войну». И песню назвал «Нападение римлян на водокачку с применением стенобитной машины «Свирепый Юлий».
– Название чуть короче самой песни…
– А ты не завидуй. Лучше сам что-то похожее напиши.
– А что за блюз?
– «Дальность полёта пули три километра»! Вы знаете, что мосинская винтовка бьет на три километра? Вот я как узнал, так сразу и написал…
Никита кисло улыбнулся и процитировал Ахматову.
– «Когда б вы знали из какого растут стихи. Не ведая стыда…»
– Точно! Она-то точно знала, что говорила.
Мы развернулись и пошли прочь, к отелю.
День клонился к вечеру, но интенсивность общения и там не стихала. Люди пели, плясали, дискутировали и занимались кое-чем еще…
Наш гостиничный номер располагался на втором этаже и к нему прилагался балкон. Иногда, когда было время и настроение, мы выходили на него и смотрели как под нашими ногами кипит фестивальная жизнь. Во дворе отеля имелась небольшая площадь с фонтаном и вокруг – кусты и скамейки. Разумеется, такое идиллическое место с первого дня было оккупировано молодежью, завязывающей мимолетные любовные романы. С вершин нашего жизненного опыта мы их очень даже понимали – ну, когда еще у советских девушек появится шанс поцеловаться с чёрненьком, мускулистым рубщиком тростинка с Кубы, а юношам оценить великолепие груди венгерской комсомолки?
Обычно на этих скамейках обнимались парочки, а за кустами, похоже, происходили и более интересные вещи. Уж больно эротически в тех местах шелестели ветки. Тоже самое происходило и сегодня.
– Вы о чем думаете, глядя на это? – спросил Сергей, кивая вниз. О чем думал он было написано на его лице.
– У меня мысли медицинского характера, – помолчав, ответил я.
– Это как?
– Хорошо, что СПИДа еще нет.
Сергей машинально потрогал карман и покивал.
– А я думаю, что сколько грусти будет, когда жизнь и политические решения разведут эти парочки в разные стороны… – сказал Никита.
– Ты имеешь ввиду, когда Фестиваль закончится и все разъедутся?
Он вздохнул.
– Я имею ввиду, что мы отчего-то упускаем колоссальную аудиторию в наших песнях.
Я вопросительно посмотрел на него.
– А вы не обратили внимание, что у нас все песни какие-то. Оптимистические что ли?
– И что с того? – удивился я. – Мы от будущего неприятностей не ждем, от того и оптимизм.
– Это-то все так… Но!
Он поднял палец.
– Может же у наших слушателей быть плохое настроение? Кого они будут слушать, испытывая тоску, если мы соответствующую песню не напишем?
Мы с Сергеем одновременно пожали плечами, и наш друг понял, что не совсем понятно выразился. Пришлось расшифровывать мысль.
– Вот они там внизу поцелуются, влюбятся, а потом на поезд и – домой. В результате – разбитое сердце и тоска, которую как-то надо излить.
– Ага, – сообразил Сергей. – Или еще круче – он ухаживал, а его отвергли. Тоже неприятность. Облом называется.
– Это вы о несчастной любви? – сказал я. – Ну, если глобально смотреть?
– Разумеется не про двойки по географии! Надо вот над этим подумать…
