Дэйра прикрыла глаза, сосредоточилась так, что заломило в висках от напряжения, прикушенная губа заныла. Она чувствовала, что угодно – ветер за окном, дыхание князя, неподвижность стульев, старость картин, черноту ночи, даже холод моря – все, за исключением цветка на столе, который не хотел отдавать ей свою жизнь в обмен на чудо. Ничего не происходило. Красные шапки чагаров бодро расхаживали вокруг крошечной кареты и умирать не собирались. Дэйра вспомнила червяка, который прятался от зимы глубоко под землей и которого она убила неосознанно, едва очнувшись. Вся ее магия была именно такой – неосознанной. И в этом была трагедия ее силы.
– Времени у нас как раз нет, – вздохнув, ответил князь и убрал шар обратно в ящик. – Увы, но я еще в Эйдерледже убедился, что в тебе нет никакой магии. Как, впрочем, и ни в ком другом. Мы можем рассчитывать только на себя. Выбирай, маркиза. Ты прощаешься с матерью и завтра участвуешь в церемонии выбора невесты, которую мы хоть с опозданием, но все-таки проведем. Либо я вызываю охрану, и тебя с братом отправляют в монастырь в Нербуд.
«Нет, в Нербуде я уже была», – с досадой и злостью на себя подумала Дэйра. Лорн не прав, время у нее еще имелось – целая ночь впереди. До утра она должна найти хранилище, другого выхода теперь просто не было.
– Отведите меня к матери, – кивнула Дэйра, радуясь, что Лорн так легко отмахнулся от ее признания. Когда хранилище найдется, ни князь, ни чагары уже не будут иметь значения. Хозяйкой ситуации станет она.
Темница королевского замка ничем не отличалась от подземелья Эйдерледжа, где держали заключенных. Темно, сыро, безнадежно, воняет плесенью и отчаянием. Тусклые пятна света, бросаемые неровным пламенем факелов, выхватывали из темноты влажную каменную кладку, паутину, крупных, размером с кулак, насекомых, хищно поблескивающих хитином. Повсюду тихо, потому что стены такие толстые, что внутри них можно кричать, надрывая глотку, и все равно никто не услышит. На кладбище и то было легче.
Двое стражников долго вели Дэйру по бесконечному коридору, который плавно опускался вниз, местами превращаясь в лестницу, а местами в покатый спуск, где приходилось держаться за каменную кладку, чтобы не поскользнуться на дурно пахнущих ручейках, текущих вдоль стен. От них пахло дерьмом и кровью. На крыс она перестала обращать внимание уже давно. Толстые, размером с мелкую кошку, эти твари жадно следили за тремя людьми, которые осмелились вторгнуться в их царство. Когда Амрэль предложил свидание с матерью, Дэйра ожидала, что Ингару приведут в его кабинет, но она плохо знала Лорнов. Ей не раз закрадывалась в голову мысль, что светлый князь обманул ее и, на самом деле, давно знал, кто виноват в пропаже графа и королевского груза. Может, и не было никакой Ингары Кульджитской в этом подземелье, и сейчас Дэйра добровольно шла к своей будущей камере.
Она почти убедила себя, что стражники насильно втолкнут ее в клетку, и когда они остановились перед дверью в одной из низеньких ниш, то почти оглохла от грохота собственного сердца. Шум в ушах мешал думать, во рту стало сухо, а пальцы трусливо дрожали. Она не хотела в тюрьму. И еще меньше хотела, чтобы за этой дверью на самом деле оказалась ее мать, герцогиня, которая имела официальный статус ее родительницы, но с которой ее связывало еще меньше теплых чувств, чем с Поппи.
– У вас десять минут, – пробубнил охранник и открыл окошко в верхней части двери. – Руки в камеру не совать, приближаться тоже нельзя.
Стражники отошли на пару шагов, но Дэйра чувствовала их напряженные взгляды. Впрочем, они волновали ее меньше всего, потому что она услышала шаги. Дэйра узнала бы их, где угодно – в тюремной камере или в залах королевского дворца. Дома мать часто входила в ее комнату без стука, и чтобы не быть застигнутой врасплох, Дэйра выучила ее походку наизусть. Сейчас Ингара двигалась не так легко и плавно, как в Эйдерледже. Она хромала, и в голове Дэйры один за другим всплывали непрошенные образы. Кто повредил ей ногу? Чагары во время осады замка? Палачи? И только ли нога у нее была ранена? Сколько раз она думала, что ненавидит эту женщину, но обида и злость испарились, едва ей стоило услышать этот прихрамывающий шаг.
Ей не разрешили подойти вплотную к окну, чтобы попытаться разглядеть в темноте лицо Ингары. И сама герцогиня тоже к свету не спешила. Замерла в метре от двери, а Дэйре оставалось пялиться в темноту, глотать слезы, непрошено текущие по щекам, и проклинать свою магию, которая там, где не надо – например, в Белопутье, позволяла разглядеть даже узор на коре деревьев глубокой ночью, но сейчас, когда ей так хотелось увидеть мать, оставляла тьму непроницаемым мраком.
– Я горжусь тобой, – выпалила она, кусая губы. – Жалею только, что меня рядом не было. И папа бы тоже тобой гордился. Ты все сделала правильно.
