Без сомнения, они бы спровоцировали здесь феномены распада, способные привести нас к полному поражению, не говоря уже о потрясениях, которые они создали бы нашим больным, ещё не способным сделать малейшее усилие, чтобы передвигаться к другим целям, поскольку лучи, брошенные против нас, содержат начала мучений, вызывающих острейшие приступы ужаса и безумия.
Недалеко от нас в атмосфере завибрировал какой-то зловещий шум. У нас было впечатление, что тысячи невидимых бомб неистово раскалывали воздух, свистя на коротком расстоянии, перед тем, как закончить свой путь с сухим щёлканьем, что наводило на нас ужас.
Может, потому, что Хиларио и проявляли ужас, который невозможно было скрыть, Друзо по-отечески сказал:
— Давайте успокоимся. Наши барьеры уничтожения работают эффективно.
И он указал нам взглядом на удивительно длинную стену, состоявшую из тысяч металлических стержней, окружавших цитадель по всему периметру, словно из множества ловко установленных громоотводов.
От всех ударов, направленных против атакованного фланга, возникали электрические искры, сверкавшие в точках контакта, привлечённые металлическими брусами.
В своей ужасной красоте это зрелище, на первый взгляд, казалось мерцающим контрастом между мраком и вспышками света.
Здесь постоянны конфликты, — сказал нам ориентер. — но мы научились в этом центре, что мир — это не завоевание инерции, а плод равновесия между верой в Божественную Силу и верой в нас самих в труде за победу добра.
Но в этот миг в комнату проник служитель центра и сказал:
— Наставник Друзо, согласно полученным приказам, больной, принятый прошлой ночью, был устроен в кабинете магнетической помощи в ожидании вашего вмешательства.
— Ему удалось что-нибудь сказать?
— Нет. Он лишь издаёт стоны время от времени.
— Никаких указаний на идентификацию?
— Никаких.
Неутомимый ментор пригласил нас следовать за ним, объяснив, что будущая операция могла бы предложить важные элементы изучения для работы, которую мы предполагали осуществить.
Краткий миг спустя мы оказались все вчетвером в зале правильных пропорций, который выделялся своей простотой и голубым, приглашаюшим к отдыху цветом.
На разъёмном столике, вытянувшись в положении декубитуса[3] на спине, лежал уродливый, с трудом дышащий человек.
Честно говоря, насчёт этого существа перед нашими глазами, надо подтвердить, что вид несчастного вызывал сильное отвращение, несмотря на уход, объектом которого он был.
Казалось, он страдал от невыразимой гипертрофии, его руки и ноги были огромны. Но место, где объёмный рост периспритного инструмента был наиболее серьёзен, являлось именно физиономической маской, в которой все черты смазывались, словно мы оказались перед странной сферой вместо головы.
Был ли это человек, который развоплотился во время земного несчастного случая, ожидая здесь скорого облегчения, которое оказывается обычным потерпевшим?
Друзо понял наш молчаливый вопрос и объяснил:
— Речь идёт о трудно поддающемся опознанию спутнике, приведённом в эти места одной из наших экспедиций помощи.
— Но он недавно освободился от физического мира? — спросил мой коллега, так же неприятно впечатлённый, что и я.
— Пока что мы этого не знаем, — уточнил ориентер. — Это одна из тех бедных душ, которая оставила физический круг под воздействием ужасного одержания, настолько ужасного, что не смогла получить духовной поддержки милосердных легионов, которые действуют в могилах. Он, несомненно, оставил плотное тело под абсолютным ментальным подчинением, погрузившись в тревожные проблемы.
— Но за что ж такое бедствие? — спросил Хиларио, охваченный оцепенением.
— Друг мой, — благожелательно ответил Друзо, — не было бы более справедливым прозондировать мотивы, по которым мы решили заработать столь тяжкие долги?
И, изменив голос, который стал печальным и трогательным, он посоветовал:
— Инфернальные области переполнены страданием, которое ты создаём себе сами. Нам надо уравновешивать мужество и сочувствие на одном уровне, чтобы уверенно отвечать на свои обязательства в этих местах.
Я посмотрел на несчастного брата, который находился в глубокой прострации, как больной в коме, и, видя императивы нашего ученичества, спросил:
— Могли бы мы узнать причину этого удивительного обезображения, которое мы сейчас исследуем?
Ориентер отметил созидательную сущность моего вопроса и ответил: