На момент написания этой книги моя жена страдала от серьезной и потенциально смертельной болезни. Я вырос в семье, где царило негласное правило: не болей. Моя мама была несгибаемой фермершей, верившей в великие ценности работы, принятые на Среднем Западе. Пока ты в силах, ты должен вставать каждый день и идти на работу или в школу. Высокая температура и красное горло не должны тебя останавливать. Когда мы, дети, заболевали, она оставляла нас дома только в том случае, если мы не в состоянии были встать с кровати. Во время болезни мы должны были оставаться в постели, не имея права читать или смотреть телевизор. Нужно было по-настоящему плохо себя чувствовать, чтобы согласиться на такое тоскливое времяпровождение. Мы лежали в кровати в полном одиночестве, а мама лишь периодически заглядывала в комнату, чтобы поинтересоваться, не хотим ли мы есть или пить. Наша задача состояла в том, чтобы выздороветь как можно скорее, и она не хотела мешать этому процессу.
Став взрослым, я редко болел и в случае недомогания предпочитал, чтобы меня оставили в покое и дали выздороветь самому. От своих любимых я ждал такого же поведения. Некоторые из них росли в семьях с другим укладом и обижались, когда я бросал их наедине с болезнями. Но я не умел сочувствовать. Мое недоброе на первый взгляд отношение сформировалось еще в детские годы. «Ты должен выздороветь. Не хнычь. Я не собираюсь ничем тебя радовать, чтобы болезнь не вошла в привычку».
Поэтому, когда жена так сильно заболела, что я вынужден был сам готовить ей еду, заниматься всеми домашними делами, оплачивать счета и выполнять все прочие обязанности вдобавок к зарабатыванию денег на жизнь, мне казалось, что я не справлюсь. Особенно — принимая во внимание мои семейные установки. Я просыпался среди ночи, чтобы проводить жену в туалет, потому что она была слишком слаба, чтобы дойти туда самостоятельно. Я мыл и убирал все после того, как ее рвало; она роняла на пол еду и проливала напитки. Я успокаивал ее, когда она боялась, что больше никогда не поправится, и утешал, когда она корчилась в приступах боли.
Я понял, что могу делать все это добровольно и с любовью, потому что от всей души хотел помочь ей. Это стало испытанием моей любви и доброты и принесло мне не меньше пользы, чем моей жене. Повседневные дела и забота о больной сбили с меня спесь и научили кротости. Я благодарен судьбе за то, что сумел оказать помощь и поддержку страдающему человеку, которого люблю. Я «вырос над собой» и над своими детскими установками.
В этом и состоит парадоксальный эффект помощи другим: те, кто помогает, часто выигрывают от этого не меньше, чем те, кто принимает помощь. А бывает, что и больше. Парадоксально и то, что невозможно искренне помогать кому-то в надежде заполучить с этого что-то для себя. Настоящая помощь альтруистична. Лишь бескорыстие способно подарить вам чувство глубокого внутреннего удовлетворения.
Каждый раз, когда на вас сваливается очередная проблема, начинайте составлять план оказания помощи кому-то близкому или не очень, нуждающемуся в вашем участии. В следующий раз, когда возникнет та же проблема, постарайтесь потратить ровно столько же времени на помощь другим, сколько вы тратите на эту проблему.
Смелость — это не высокий дуб, который наблюдает, как приходят и уходят шторма; смелость — это хрупкое соцветие, раскрывшееся в мороз.
Рассуждая о вере в сложные периоды жизни, поэт Дэвид Уайт описывает ее как уверенность в том, что на смену тьме всегда приходит свет. При этом, шутит он, было бы глупо прекращать жить полноценной жизнью, когда луна убывает и ночь становится все темнее и темнее. Представьте, если бы вам позвонил друг с предложением встретиться, а вы ответили бы на это нечто вроде: «Извини, но на убывающей луне я ничего делать не буду. Придется подождать, пока она снова не начнет расти». Вера — это уверенность в том, что какой бы мрачной ни казалась ситуация, все не безнадежно и не потеряно навеки. Не терять веры означает продолжать двигаться дальше, преодолевая трудности.
