Не попрощавшись с Викой, которая ушла к себе, он вошел в номер, где остался все тот же бардак. Первым делом надо собрать осколки и не забыть потом купить тете Варе новый стакан взамен этого. Сделано. Собрал и сложил на место все разбросанные Галей вещи. Прям как в детстве, только теперь он не был тем четырнадцатилетним мальчишкой и не возмущался, почему это он должен убирать не только свои вещи, но и Галины игрушки. Да, в детстве все было проще, в детстве он в такие истории не попадал...
Комната была в относительном но порядке. Голова, кстати говоря, прошла, Викина таблетка действительно помогла. Он пошел в душ, под струями прохладной воды, казалось, и на душе становилось легче, и голова думала яснее. Почистил зубы, одежду свою бросил в стирку, одел все свежее – серую тенниску и другие джинсы. Попытался было лечь на кровать и поспать. Но сон не шел ни в какую. И тогда он принял решение тихо и незаметно исчезнуть, как и Галя, только без посредства балкона (его бы водосточная труба точно не выдержала) и захватив куртку и ключи от машины...
Гаишников, которые могли его тормознуть и докопаться, что вчера он употреблял, он не боялся. Ему вообще было плевать, он только одного хотел – поскорее вырваться из Алушты и на как можно дольше. Уютный городок за последние сутки на него давил. Так вперед, туда где свободнее! А где такое? В горах! Но на Ай-Петри чересчур многолюдно, Большой Каньон, Чуфут-Кале... двести процентов из ста нет! Что остается? В голову приходит разве что Демерджи, а конкретнее Долина Приведений, куда они кстати и собирались сегодня... “Их” больше нет, он там будет один.
Он без проблем выехал из города, над которым все-так же висело покрытое легкими тучами тоскливое небо, с которого и солнце не выглядывало никак, выехал на шоссе и пошел по прямой в сторону Лучистого, где и было подножие Южной Демерджи. Из динамиков играл спокойный, размеренный рок, который успокаивал и это было довольно парадоксально...
“There’s an army on the dance floor.
It’s a fashion with a gun, my love. In a room without a door A kiss is not enough in. Love my way, it’s a new road. I follow where my mind goes. They’d put us on a railroad, They’d dearly make us pay For laughing in their faces. And making it our way. There’s emptiness behind their eyes, There’s dust in all their hearts. They just want to steal us all And take us all apart But not in. Love my way, it’s a new road. I follow where my mind goes. Love my way, it’s a new road I follow where my mind goes”.
Думать над смыслом песни, подходит ли она или нет к его ситуации, он не хотел. Он упорно следил за петляющим по серпантину шоссе, держал руль обеими руками и лишь краем уха ловил музыку.
Наконец, он свернул с дороги на проселочную, по указателю “Долина приведений”, и вскоре уже, запарковавшись, заглушил машину и в задумчивости вышел на улицу. Рядом с его авто стояло еще штуки три машин, еще где-то вроде тут должны были как всегда сновать со своими экскурсиями джипперы, но он знал, что все эти люди вряд ли нарушат его одиночество, которое сейчас было ему временно, но необходимо, как воздух. Ха, когда-то он это одиночество ненавидел и в глубине души даже страшился. А теперь он сам к нему стремится. НЕодиночество бумерангом по голове ударило. Опять.
Он не знал, сколько так бродил в одиночестве по склонам и покоряемым в пределах возможности вершинам, пока наконец не оказался на каком-то выступе, за которым внизу простиралась пропасть, а впереди невероятно красивый горный пейзаж в легкой дымке, которая, впрочем, могла ему и привидеться, он такого не исключал. Красота. Тишина. Умиротворение. Одиночество. И какое-то ощущение недосягаемости, оторванности от реального суетного мира, которые вроде и были приятными и желанными сейчас, но неизменно навевали коварную тоску. Коварство. Что-то неверное, лукавое...
- Печальный демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей..., – вздохнул он, спонтанно процитировав Лермонтова, чья поэзия ему всегда нравилась.
“... и лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый...
И много, много... и всего
Припомнить не имел он силы!”
