- А сама-то ты разве не вмешиваешься, когда нужна помощь? Причем в гораздо более рискованных ситуациях.
Хотя ты, женщина, могла бы пройти мимо…
- Чему ты учишь меня?! - возмущается мама.
Они часто уговаривают друг друга «не вмешиваться». Во время таких разговоров то и дело звучат фразы: «А ты сам?
А ты сама?! Ты бы не уважал меня, если бы… Ты бы не уважала меня…»
И оба продолжают бороться с «политикой невмешательства».
Иногда по вечерам у нас во дворе раздавались звуки музыки. Это играл Володька по прозвищу Мандолина. Он жил в соседнем подъезде. Отец и мама сразу же оказывались у окна: она - потому что обожала самодеятельность, а он - потому что не мог пройти мимо чужих дарований.
- Будущий виртуоз! - сказала однажды мама.
- Почему будущий? - возразил отец.
Но многие жильцы встречали Володькину игру без восхищения. Особенно потому, что вокруг Мандолины всегда собиралась толпа.
- Концентрируется шпана! - услышали мы с папой однажды.
- Почему, если много ребят, собирается в школе, то это - класс или отряд, а если во дворе, то это шпана? - спросил папа. И пожал плечами: До чего изменяет память!
Детство свое и то забывают.
Возмущавшийся сосед очень любил обращаться за помощью к газетам.
- Всюду пишут о праве человека на тишину!
- Ну, если для вас музыка и шум - это одно и то же…
- Он уже мать свою уложил в больницу, этот ваш музыкант!
- Как он мог уложить?
- Вы сначала узнайте, а потом уже заступайтесь!
Кивнув в сторону Мандолины, отец сказал мне:
- Надо бы переместить его на другую сценическую площадку! Но при чем тут больница? Не понимаю.
Через несколько дней я опять возвращался из Дома культуры вместе с Виктором Макаровичем. И рассказал ему про Мандолину.
- По мнению папы, гибнет талант, - сказал я.
Виктор Макарович ничего не откладывал в долгий ящик.
- Надо послушать. Приведи его завтра. Если это хорошо, определим его в струнный оркестр.
- Он не пойдет… Я уже предлагал.
- Отказался? Почему?!
- Не знаю… Он вообще парень неразговорчивый.
- Неразговорчивый? Это прекрасное качество. А где он живет?
- Рядом с нами. В соседнем подъезде.
- Ну, если Магомет не идет к горе…
Мандолины не было дома. Но если бы даже он был, все равно в первый момент его бы никто не заметил. Потому что в коридоре разыгралась сцена, которую невозможно было предвидеть.
Абсолютно лысый человек, у которого из-за отсутствия волос щеки, и подбородок, и лоб, и затылок - все сливалось во что-то одинаково круглое, голое и доброе, открыв нам дверь, нервно поправил очки и воскликнул:
- Виктор Макарович?!
А Виктор Макарович поспешно заправил рубашку в штаны и воскликнул:
- Неужели… Димуля?!
Войдя в комнату, Димуля сразу стал что-то смахивать со стола, что-то накрывать, что-то прятать… Но Виктор Макарович не обращал на беспорядок никакого внимания. Он подбежал к стене и впился глазами в фотографию, которая висела на ней.
- Это я! - сказал Виктор Макарович. И указал пальцем на спину, изображенную на переднем плане. В углу фотографии стояла дата… И хоть прошло, как я быстро высчитал, тридцать лет, спина у Виктора Макаровича была такая же, как и теперь: подвижная, вся устремленная вперед, навстречу хору, который на фотографии пел.
- А это - Дима и Римма! - сказал Виктор Макарович.
И ткнул пальцем в солистов, стоявших с раскрытыми ртами впереди хора. В одном из них я сразу узнал Димулю.
Черный вихор не делал его лицо менее беззащитным и добрым.
- Дима и Римма… Римма и Дима! - мечтательно произнес Виктор Макарович. - Имена рифмовались… И пели дуэтом!
- Она в больнице, - растерянно и грустно сказал Димуля. - Вот у нас с Володькой тут и творится…
Он продолжал что-то запихивать в ящик, что-то прятать под скатерть.
Виктор Макарович резко повернулся и уставился на Димулю:
- Вы что… поженились?
- Семнадцать лет назад.
- И мне об этом не сообщили? И не зашли ни единого раза?! А ведь были любимчиками! Маргарита Васильевна обвиняла меня в предвзятости: «Нельзя отделять детей от детей!»
- Поэтому мы и стеснялись, - растерянно объяснил Димуля. - Вы же предсказывали нам музыкальное будущее.
А мы ничего этого… не оправдали. Я вообще с десятилеткой остался. А Римма кончила техникум. К тому же торговый…
Сейчас Римма в больнице.
- Разве я вас за голоса ваши любил? - задумчиво произнес Виктор Макарович. - Дима и Римма… Значит, навсегда срифмовались? Сохранили дуэт! Я очень рад.
Он вдруг встрепенулся:
- Ты сказал, Римма в больнице? А что такое?
- Сердце у нее… Всю жизнь сердце.
- Да, да… Я помню. Она болела ангинами. Я все боялся за ее голос!
- Рожать ей нельзя было. А она родила.
- Мандолину? - неожиданно спросил я.
Виктор Макарович взглянул на меня с изумлением.
- Это прозвище нашего сына, - объяснил Димуля. И успокоил меня: Ничего, ничего… Ты его знаешь?
- Его знает весь дом, - сказал я.
- Но не весь дом его любит…
Димуля огорченно развел руками.
- Кто-то сказал: «Человек, который всем нравится, вызывает у меня подозрение!» - успокоил его Виктор Макарович.
- По-моему, неплохой мальчик… Как ты считаешь? - обратился ко мне Димуля.
- Будущий виртуоз! - уверенно сказал я.
