Воспоминания об их встречах вызвали у него смешанные чувства. Конни Кларк, журналист-фрилансер, опубликовала в журнале «Нью-Йорк» хвалебную статью о Гурни, после того как он распутал печально известное дело серийного убийцы Джейсона Странка (а всего тремя годами ранее выследил другого серийного убийцу, Хорхе Кунцмана, и за это его повысили до детектива первого класса). Статья была хвалебной до неловкости: в ней отдельно подчеркивалось число выслеженных убийц, а сам Гурни был назван суперкопом — изобретательные коллеги долго еще развлекались, коверкая это прозвище на разные лады.
— Ну что, как тебе живется в мирном краю отдохновения?
В голосе звучала усмешка, и Гурни подумал, что она, наверно, знает о делах Меллери и Перри, которые он распутывал, уже выйдя в отставку.
— То мирно, то не очень.
— Вау! Догадываюсь, что это значит. Проработав двадцать пять лет в полиции Нью-Йорка, ты выходишь в отставку, уезжаешь в безмятежный Катскилл — и через десять минут на тебя сыплется убийство за убийством. Ты просто магнит: притягиваешь крупные дела. Ну и ну! А как на это все смотрит Мадлен?
— Ты с ней только что говорила. Спросила бы у нее.
Конни рассмеялась, будто он сказал что-то на редкость остроумное.
— Ну а кроме расследований ты что там делаешь?
— Да ничего особенного. Ничего не происходит. Вот у Мадлен дел больше.
— Я чуть не померла: все представляла, что ты живешь, как на картинах Нормана Роквелла. Дэйв готовит кленовый сироп. Дэйв варит яблочный сидр. Дэйв в курятнике — нет ли свежих яиц?
— Нет, яиц нет. И ни сиропа, ни сидра.
Ему-то приходили на ум совсем другие картинки последних шести месяцев: Дэйв строит из себя героя. В Дэйва стреляют. Дэйв еле-еле поправляется. Дэйв сидит и слушает шум в ушах. Дэйв подавлен, озлоблен, ушел в себя. Дэйву предлагают что-то сделать. Дэйв считает это наглым посягательством на свои права. На право вязнуть в своем вонючем болоте. Дэйву все безразлично.
— Так что ты сегодня делаешь?
— Честно, Конни, почти ничего — чертовски мало. Ну, может, обойду поля, может, подберу валежник после зимы, может, клумбы удобрю. Такие дела.
— Звучит неплохо. Знаю людей, которые много бы дали за такую жизнь.
Он не ответил: надеялся, что затянувшееся молчание заставит ее сказать о цели звонка. Она ведь звонит не просто так. Конни была женщина душевная и словоохотливая — это он помнил, — но заговаривала всегда с какой-то целью. Под белокурой гривой таился неутомимый ум.
— Ты, наверное, гадаешь, почему я тебе звоню, — сказала она. — Так?
— Да, я об этом подумал.
— Я звоню попросить об услуге. Об огромной услуге.
Гурни на мгновение задумался, потом рассмеялся.
— А что смешного? — Похоже, смех обескуражил ее.
— Ты мне однажды сказала, что просить надо только о большой услуге: если просят о маленькой, легче отказать.
— Ну нет! Не верю, что я могла такое сказать. Это же явная манипуляция, ужас какой. Ты ведь это все выдумал? — Конни исполнилась радостного негодования. Ее невозможно было надолго выбить из колеи.
— Так что ты хотела?
— Ты правда, правда все выдумал! Я знаю!
— Так все же, что ты хотела?
— Теперь мне совсем неловко, но это правда была бы огромная услуга. — Она помолчала. — Ты помнишь Ким?
— Твою дочь?
— Мою дочь. Она тебя боготворит.
— Что, прости?
— Только не притворяйся, что не знал.
— Ты сейчас о чем?
— Ох, Дэвид, Дэвид! Все женщины от тебя без ума, а ты хоть бы заметил.
— Кажется, я видел твою дочь один раз, и ей было лет… пятнадцать?
Он вспомнил, что за ланчем в доме Конни с ними сидела симпатичная, но очень уж серьезная девочка — в разговор не вступала, вряд ли и слово вставила.
— На самом деле ей было семнадцать. Ну ладно, может, «боготворит» — слишком пафосное слово. Но она поняла, что ты очень, очень умен, а для Ким это много значит. Сейчас ей двадцать три, и я знаю, что она очень высокого мнения о суперкопе Гурни.
— Это мило, но я не понял, к чему…
— Разумеется, не понял. Я тебя сама запутала с этой моей преогромной услугой. Может, ты сядешь? Разговор не такой уж короткий.
Гурни все еще стоял в ванной, прямо у раковины. Через спальню и холл он прошел к себе в комнату. Садиться ему не хотелось, и он подошел к окну, выходящему на задний двор.
— Все, Конни, я сел, — сказал он. — Что случилось-то?
— Нет, ничего плохого. Наоборот, кое-что изумительное. Ким невероятно повезло. Я тебе говорила, что она интересуется журналистикой?
— Пошла по стопам матери?
— Боже, ни в коем случае не говори этого ей, не то она тут же все бросит! Похоже, главная цель ее жизни — это полная от матери независимость! И не говори, что она пошла. Она не пошла, а вот-вот разбежится и прыгнет. Так вот, давай я объясню что да как, а то ты совсем запутаешься. Она заканчивает магистратуру по журналистике, учится в Сиракьюсе. Это ведь недалеко от вас?
— Ну не прямо по соседству. Ехать — ну, скажем, час сорок пять.
