— Терпение, Гурни, терпение. Я как раз собирался позвонить.
— Привет, Джек.
— Эй ты, спец, рука у меня только зажила. Хочешь, чтоб меня снова подстрелили?
Он имел в виду то, что произошло полгода назад: развязку дела Перри. Одна из трех пуль, ранивших Гурни, прошила его бок и попала Хардвику в руку.
— Привет, Джек.
— Привет от сучьих штиблет.
Стандартная формула приветствия старшего следователя полиции штата Нью-Йорк Джека Хардвика. Этот задира с бледно-голубыми глазами маламута, острым, как бритва, умом и мрачным юмором как будто нарочно устраивал при каждом разговоре серьезное испытание собеседнику.
— Я звоню по поводу Ким Коразон.
— Крошки Кимми? Школьницы с проектом?
— Можно и так сказать. Она внесла тебя в список информантов по делу Доброго Пастыря.
— Да ладно. Как это вас жизнь свела?
— Долгая история. Я подумал, может, ты поделишься информацией.
— Это какой же, например?
— Такой, которой не найдешь в интернете.
— Пикантные подробности?
— Если они важны для дела.
Из трубки раздалось сопение.
— Я еще кофе не пил.
Гурни молчал: он знал, что будет дальше.
— Значит, так, — прохрипел Хардвик, — ты сейчас едешь в «Абеляр», привозишь мне большой суматранский, а я, так уж и быть, попробую вспомнить тебе важных подробностей.
— А такие есть?
— Кто ж знает? Не вспомню, так выдумаю. Ясен пень, что одному важно, то другому чушь собачья. Мне без молока и три сахара.
Через сорок минут, захватив два больших кофе, Гурни свернул с извилистой грунтовой дороги, ведущей от магазина «Абеляр» в деревне Диллвид на еще более извилистую грунтовую дорогу, даже скорее заброшенную тропу для скота, в конце которой Джек Хардвик снимал маленький фермерский домишко. Гурни припарковался рядом с характерной машиной Хардвика — частично отреставрированным красным «понтиаком-джи-ти-о» 1970 года.
Редкий, то и дело начинавшийся снег сменился колючей моросью. Как только Гурни ступил на скрипучее крыльцо, сжимая в каждой руке по стакану кофе, дверь распахнулась и на пороге появился Хардвик в футболке и обрезанных тренировочных штанах, со взъерошенными седыми волосами. С тех пор как Гурни ранили, они виделись только однажды, на допросе в полиции штата. Но уже в первой реплике был весь Хардвик:
— А с какого перепоя ты знаешь крошку Кимми?
Гурни протянул ему кофе.
— Нас познакомила ее мать. Тебе такой?
Хардвик взял стакан, открыл отверстие на крышке и отхлебнул.
— А мама тоже горячая штучка?
— Бога ради, Джек…
— Это значит да или нет? — Хардвик посторонился и дал Гурни войти.
Входная дверь вела в большую комнату. Гурни ожидал увидеть гостиную, но комната вообще никак не была обставлена. Пара кожаных кресел да стопка книг на голом сосновом полу, казалось, были не отсюда и их скоро должны были вывезти.
Хардвик посмотрел на Гурни.
— Мы с Марси расстались, — сказал он, видимо, объясняя, почему в комнате пусто.
— Жаль это слышать. А кто такая Марси?
— Хороший вопрос. Я думал, что знаю. Оказалось, нет. — Он сделал большой глоток. — Ни хрена я не разбираюсь в полоумных бабах с большими сиськами. — Еще больший глоток. — Ну и что? Все мы на чем-нибудь обжигались, правда, Дэйви?
Гурни давно уже понял: самыми невыносимыми своими чертами Хардвик напоминал ему отца. И неважно, что Гурни было сорок восемь, а Хардвику, несмотря на седину и бывалый вид, меньше сорока.
В речи Хардвика частенько сквозил тот самый цинизм — нота в ноту, — который так хорошо был знаком Гурни и моментально переносил его в квартиру, из высокого окна которой он зачем-то пустил некогда стрелу. В ту квартиру, откуда он сбежал, в первый раз женившись.
В памяти всплыла картинка. Вот он стоит в гостиной в этой тесной квартирке, отец пустился в пьяные рассуждения: мол, твоя мамаша полоумная, все бабы полоумные, нельзя им доверять. И незачем им ничего говорить. «Мы мужики, Дэйви, мы всегда друг друга поймем. А твоя мать, она малек… малек того, понимаешь? И незачем ей знать, что я сегодня пил, правда? Одна морока. Мы мужики. У нас свой разговор».
Дэйву было тогда восемь лет.
Теперь, в сорок восемь, он усилием воли постарался вернуть себя в гостиную Хардвика, в «здесь и сейчас».
— Половину хламья вывезла, — сказал Хардвик. Затем снова отхлебнул кофе, сел в одно из кресел и указал Гурни на второе. — Чем могу помочь?
Гурни сел.
— Мать Ким — журналистка, мы уже много лет знакомы по работе. Она попросила меня об услуге: «чуть-чуть присмотреть за Ким» — так она выразилась. Я пытаюсь понять, во что ввязался, думал, может, ты поможешь. Как я уже сказал, Ким внесла тебя в список консультантов.
Хардвик воззрился на свой стакан, словно на загадочный артефакт.
— А кто еще в этом списке?
— Некий Траут из ФБР. И Макс Клинтер — коп, который погнался за убийцей и облажался.
Хардвик издал какой-то резкий звук — вроде как закашлялся.
— Ух ты! Самодур века и пьяный псих. Компашка у меня — зашибись.
Гурни отхлебнул большой глоток кофе.
— Так как насчет важных пикантных подробностей?
Хардвик вытянул свои мускулистые, изрезанные шрамами ноги и откинулся в кресле.
— О которых не знают журналисты?
— Именно.
— Во-первых, пожалуй, зверушки. Про них ты, наверно, не знал?
