На отдельном листке, скрепкой прикрепленном к последней странице, автор указал точное время и место двух уже совершенных убийств.
Поскольку эти факты еще не были к тому времени освещены в новостях, они подтверждали, что автор документа и есть убийца. В постскриптуме сообщалось, что полные копии документа посланы одновременно в целый ряд национальных и местных СМИ.
Гурни перечитал декларацию. Полчаса спустя, откладывая папку, он уже понимал, почему дело Доброго Пастыря обрело в криминологии эталонный статус и в качестве образцового «убийства ради общественной миссии» затмило дело Унабомбера.
Декларация была куда яснее и однозначнее, чем манифест Унабомбера. Логическая связь между заявленной проблемой и ее решением — убийством — прослеживалась куда четче, чем в деле Теда Казинского: когда тот рассылал свои посылки с бомбами, непонятно, насколько важен для него был выбор жертвы.
Добрый Пастырь емко изложил свою концепцию уже в первых двух пунктах декларации: «1. Если корень всех зол — любовь к деньгам, именуемая алчностью, то величайшее благо — алчность искоренить. 2. Поскольку алчность существует не как самостоятельное явление, а в душе человека, то искоренить ее можно только вместе с этим человеком».
Что может быть яснее?
И понятно, почему эти убийства так всем запомнились. В них было много захватывающего и театрального: простой мотив, ограниченное время действия, напряженность сюжета, пробирающий до костей ужас, эпатирующий вызов, брошенный богатству и власти, понятный список жертв, моментами — леденящие кровь столкновения. Про такое слагают легенды. В памяти людей эти убийства обрели свое законное место. Даже два законных места. Те, кого испугало нападение на богатых, увидели в Добром Пастыре революционера-террориста, подрывающего основы величайшей в истории страны. Для тех же, кто богатых презирал, он оказался героем-идеалистом, эдаким Робин Гудом, борцом с величайшей несправедливостью этого несправедливого мира.
Понятно, почему впоследствии это дело стало излюбленным примером преподавателей психологии и криминологии. Профессора охотно о нем вспоминали, когда хотели поговорить об определенном типе убийцы, ведь тут — редчайшая удача для гуманитарных наук — выводы были однозначны. Студенты же с удовольствием их слушали: эта незатейливая история увлекала своим ужасом. Даже тот факт, что убийца скрылся в ночи, был ученым на руку: нераскрытое дело оставалось актуальным и заманчиво щекотало нервы.
Гурни отложил папку, размышляя о неизбывной притягательности этой истории. Он испытывал смешанные чувства.
— Что-то не так?
Он поднял глаза. Мадлен смотрела на него с другого конца кухни, отложив спицы.
Он покачал головой.
— Наверно дурью маюсь, как обычно.
Мадлен не отводила взгляда. Он знал, что этот ответ ее не устраивает.
— Весь проект Ким — про дело Доброго Пастыря.
Мадлен нахмурилась.
— Его ж заездили до смерти. Когда происходили эти убийства, по телевизору только о них и говорили.
— У Ким свой подход. Тогда всех интересовал манифест, думали, как бы найти убийцу, строили гипотезы о его прошлом и воспитании, о том, где он прячется, обсуждали насилие в Америке, недостатки законов об обороте оружия, бла-бла-бла. А Ким все это не волнует. Ей важен тот урон, который понесли родственники убитых — то, как изменилась их жизнь.
Мадлен слушала с интересом, потом вновь нахмурилась.
— Так что не так?
— Да сам не пойму. Может, дело во мне. Говорю же, что-то я не в настроении.
Следующее утро выдалось хмурым и холодным, как часто бывает весной в Катскилльских горах, и за стеклом французских дверей падали редкие снежинки.
В 8:00 позвонила Ким Коразон: план изменился. Вчера предполагалось, что они утром встретятся в Тёрнуэле с Джими Брюстером, а потом поедут на Ашокан на ланч с Руди Гетцем; теперь же утренняя встреча отменялась, а днем они ехали к Ларри Стерну в Стоун-Ридж, к югу от Ашоканского водохранилища, минутах в двадцати езды. Ланч с Гетцем был в силе.
— Для изменений есть особые причины? — спросил Гурни.
— Вроде того. Когда я составляла план, я еще не знала, что вы поедете со мной. Ларри куда несговорчивей, чем Джими, я подумала, лучше бы вы пошли на встречу с ним. Джими левых взглядов и очень активен. Он-то не откажется участвовать — ему дай только возможность поругать общество потребления. А с Ларри все непросто. Он, похоже, разочаровался во всех СМИ — из-за того, какую нездоровую шумиху они устроили много лет назад после смерти его подруги.
— Но ты понимаешь, что я не буду помогать тебе с раскруткой проекта?
— Конечно же, нет! Все что мне нужно — чтобы вы послушали, посмотрели, высказали свое мнение. В общем, я за вами заеду не в восемь тридцать, а в одиннадцать тридцать. Хорошо?
— Хорошо, — ответил Гурни без особого энтузиазма.
Никаких возражений у него, в сущности, не было, но мелькнуло чувство, что что-то идет не так.
Засовывая телефон в карман, он вдруг вспомнил, что Джек Хардвик ему не перезвонил. Он набрал номер.
Уже после первого гудка ему ответил скрипучий голос:
