Алчность заражает семью, как больная кровь заражает воду в купальне. Каждый, кто коснется ее, заразен. Посему жены и дети, которых вы считаете сосудами жалости и скорби, должны быть уничтожены в свой черед. Ибо дети алчности суть зло, и зло суть те, с кем они связали жизнь, и должны быть уничтожены. Все, кого вы в безумии своем тщитесь утешить, должны быть уничтожены, ибо кровными узами или узами брака они связаны с детьми алчности.
Уничтожить плод алчности нужно, не оставив и пятна. Ибо плод оставляет пятно. Те, кто пользуется плодами алчности, повинны в алчности и должны понести наказание. Они погибнут под лучами ваших похвал. Ваша похвала — их погибель. Ваша жалость — яд. Своим сочувствием вы приговорили их к смерти.
Неужели вы не видите? Неужели настолько слепы?
Мир сошел с ума. Алчность рядится в одежды добродетели. Богатство стало мерилом благородства и таланта. Средства массовой информации — в руках чудовищ. Восхваляют худших из худших.
Демон вещает с кафедры, а Господь забыт. Но безумный мир не уйдет от суда.
Таково последнее слово Доброго Пастыря.
Он распечатал два экземпляра, чтобы отправить экспресс-почтой. Один для Коразон, другой для Гурни. Затем отнес принтер на задний двор и разбил его кирпичом. Собрал обломки пластика, даже совсем мелкие, как отстриженные ногти, и вместе с оставшейся бумагой сложил в пакет для мусора, чтобы потом закопать в лесу.
Осторожность никогда не помешает.
Когда Гурни выезжал из Бранвиля на крутые холмы и поросшие кустами пастбища Северо-Восточного Делавэра, в голове у него кружился водоворот мыслей. Врожденная способность выстраивать факты в целостную картину дала сбой из-за обилия этих фактов.
Он как будто пытался разобраться в груде крохотных фрагментов пазла — не зная, все ли фрагменты на месте и сколько картинок нужно собрать. То ему казалось, что все известные факты — это последствия одного мощного урагана, то, через минуту, он уже ни в чем не был уверен. А может, ему просто чертовски хотелось найти единое объяснение, свести все к стройному уравнению.
Он проехал мимо таблички «Добро пожаловать в Диллвид!», и это навело его на следующий осторожный ход. Гурни остановился на обочине и позвонил единственному своему знакомцу в этом городке. Неразбавленная доза Джека Хардвика лично — хорошее противоядие от всякой зауми.
Через десять минут, преодолев четыре мили по извилистым грунтовым дорогам, он подъехал к давно не крашенной съемной фермерской хибаре, которую Хардвик именовал домом. Хозяин открыл дверь. Он был в футболке и обрезанных тренировочных штанах.
— Пиво будешь? — спросил он, держа в руках пустую бутылку «Гролша».
Сперва Гурни отказался, но, подумав, согласился. Он знал, что когда вернется домой, от него будет пахнуть спиртным. Лучше уж рассказать про пиво с Хардвиком, чем про «кровавую Мэри» с Ребеккой.
Снабдив Гурни бутылкой «Гролша» и прихватив одну для себя, Хардвик рухнул в мягкое кожаное кресло и указал гостю на другое.
— Что ж, сын мой, — начал он хриплым шепотом, явно притворяясь более пьяным, чем на самом деле, судя по пристальному взгляду, — когда ты в последний раз был на исповеди?
— Лет тридцать пять назад, — Гурни для пользы дела решил ему подыграть.
Он отхлебнул пива. Ничего так. Затем оглядел маленькую гостиную. Она была такой же мучительно пустой, как и в его прошлый визит. Все было таким же, до единой пылинки. Хардвик почесал нос.
— Должно быть, ты в большой нужде, раз после стольких лет ищешь утешения у Матери Церкви. Говори без боязни, сын мой, и поведай обо всех своих богохульствах, обманах, кражах и блудных грехах. Про последние, пожалуйста, поподробнее. — И он плотоядно подмигнул.
Гурни откинулся в широком кресле и еще раз отхлебнул пива.
— Дело Доброго Пастыря становится все труднее.
— Оно всегда было трудным.
— Проблема в том, что я не знаю, сколько там этих дел.
— Слишком много дерьма на один сортир?
