— Но говорю, я не уверен. — И Гурни выдал долгую исповедь о многочисленных фактах, событиях, подозрениях и вопросах.
Хардвик достал из кармана мятую салфетку и высморкался.
— И чего ты хочешь от меня?
— Чтобы ты сказал, что, по-твоему, складывается в одну картинку, а что вообще не отсюда.
Хардвик цокнул языком.
— Про стрелу непонятно. Другое дело, если б ее пустили тебе в жопу… но на грядке с репкой? Мне это ни о чем не говорит.
— А остальное?
— А вот остальное интересней. Жучки в квартире, поджог амбара, подпиленная ступенька, люк на потолке у юной леди — такие штуки требуют времени и энергии, да и вообще дело подсудное. Тут все серьезно. Что-то назревает. Но это для тебя не новость, да?
— В общем, да.
— Ты спрашиваешь, стоит ли за всем этим единый заговор? — Он скорчил рожу, силясь изобразить крайнее замешательство. — Лучший ответ дал когда-то ты сам, когда мы работали над делом Меллери: «Безопаснее предположить, что факты связаны, и ошибиться, чем не заметить их связь». Но тут встает еще больший вопрос. — Он рыгнул. — Если Добрый Пастырь не праведный каратель алчных, то какой, черт побери, у него мотив? Ответьте на этот вопрос, мистер Холмс, — и вы получите ответы на все остальные. Еще пива?
Гурни отрицательно покачал головой.
— Кстати, если ты правда попытаешься разрушить версию следствия, на тебя хлынут эпические потоки говна. Будешь как Галилей в Ватикане. Это ты понимаешь?
— Уже утром понял, — и Гурни в красках обрисовал агента Траута со свирепым доберманом на мрачной веранде в Адирондакских горах. Рассказал, как Траут угрожал «серьезными неприятностями», как упомянул про амбар. Вспомнил, как Дейкер стоял рядом — прямо киллер из кино.
— Ладно, мой мальчик, я на всякий случай. Потому что…
Тут у Хардвика зазвонил телефон, и он полез в карман.
— Хардвик, слушаю. — Потом замолчал, но на лице его все явственней проступал интерес, а затем и беспокойство. — Ага… Так… Что?.. Твою ж мать!.. Да… Только один?.. Известна дата подачи заявления? Понятно… Да… Спасибо… Да… Пока.
Закончив говорить, он продолжал смотреть на экран телефона, словно ожидал от него какого-то разъяснения.
— Черт, что это было? — спросил Гурни.
— Ответ на твой вопрос.
— На который?
— Ты просил меня выяснить, зарегистрировано ли на Пола Меллани какое-нибудь оружие.
— И?
— Один пистолет. «Дезерт-игл».
На обратном пути из Диллвида в Уолнат-Кроссинг Гурни все полчаса не мог думать ни о чем другом. Однако эта новость его хоть и встревожила, помочь ничем не могла, скорее наоборот. Все равно как узнать, что убийца, зарубивший человека топором, ходил с жертвой в один детский сад. Факт примечательный, но что, черт возьми, с ним делать?
Важно было понять, как давно у Меллани этот пистолет. Однако запись, доступ к которой был у коллеги Хардвика, содержала лишь действующее разрешение на ношение оружия, но не дату исходного заявления. Гурни позвонил Меллани в офис и на мобильный — безуспешно. И даже если Меллани перезвонит, он не обязан отчитываться, почему выбрал такое странное оружие.
Само собой, этот новый любопытный факт лишь усилил опасения Гурни. Депрессия и доступ к огнестрельному оружию — очень опасное сочетание. Но это было всего лишь опасение. Не было никакого очевидного свидетельства, что Пол Меллани намерен причинить вред себе или другим. Он не сказал ничего такого — никаких характерных фраз, никаких «сигналов тревоги» для психиатра, которые дали бы Гурни основание известить полицию Мидлтауна. Не было повода для какого-либо вмешательства, и максимум, что он мог, — позвонить Меллани.
Но все равно эта ситуация не выходила у Гурни из головы. Он пытался представить предыдущие контакты Меллани и Ким, что там было в ее письме и в их телефонном разговоре. Напоминание о смерти отца — и об очевидной отцовской нелюбви — могло спровоцировать у Меллани мысли о пустоте собственной жизни, о разрушенной карьере.
А вдруг, задыхаясь в миазмах депрессии, он планирует покончить со всем разом? Или, боже упаси, уже покончил? Вдруг именно поэтому телефоны не отвечают?
Или вдруг Гурни понял все наоборот? Что, если «дезерт-игл» у него не для самоубийства, а для убийства?
Что, если он
В 14:02, когда Гурни вернулся, Мадлен не было дома. Но ее машина по-прежнему стояла у входа — наверное, Мадлен ушла в лес по одной из дорог, которые начинались на верхнем пастбище.
Последние несколько миль его уже не так мучили мысли о пистолете Пола Меллани, зато не давал покоя «большой вопрос», о котором говорил Хардвик. Если дело Доброго Пастыря — это не история психопата, одержимого своей миссией, тогда что же это такое?
