Такого рода суждения раздражали Гурни. Не то чтобы Мадлен была неправа. Конечно, права. Но он чувствовал, что подобный ход мысли — это бунт против разума. Бунт против того, как работает его собственный мозг. Однако он знал, что об этом уж точно с Мадлен нет смысла спорить.
В дверях появилась молоденькая медсестра с телевизором на роликовой подставке. Гурни покачал головой и жестом попросил ее уйти. «Ужасный трагический всполох» РАМ мог подождать.
— Ты понял Ларри Стерна? — спросила Мадлен.
— Может быть, отчасти. Не полностью. Стерн был… необычным явлением.
— Приятно знать, что такие не ходят вокруг сплошь и рядом.
— Он считал себя абсолютно рациональным человеком. Идеально практичным. Воплощением рассудка.
— Как ты думаешь, ему хоть когда-нибудь был кто-то дорог?
— Нет. Ни капли.
— И он никому не доверял?
Гурни покачал головой:
— Доверие, думаю, было для него бессмысленным понятием. Противным здравому смыслу. Он, наверное, увидел бы в желании доверять слабость, иррациональность, уязвимость, которую мог бы использовать в своих целях. Его отношения были, скорее всего, построены на манипуляциях и использовании других. Люди для него были лишь средствами.
— Значит, он был очень одинок.
— Да. Совершенно одинок.
— Как ужасно.
Гурни чуть не ответил: «Я сам не оказался на его месте разве что благодатью Божьей».
Он знал, насколько отчужденным от других людей мог стать сам. Настолько, что почти не замечал, что происходит вокруг. Знал, что его связь с людьми могла того и гляди рассеяться как дым. Знал, насколько он склонен уходить в себя. И какой естественной и благодатной казалась ему временами эта склонность к изоляции.
Он хотел объяснить это Мадлен, объяснить, как он устроен. Но потом он почувствовал — как часто чувствовал рядом с ней, — что она и так уже все знает и что слова тут излишни.
Она посмотрела ему в глаза и крепче сжала его руку.
И тогда у него снова возникло это особое чувство, но впервые в жизни оно было словно вывернуто наизнанку: он понял, что теперь уже он знает, о чем думает она и что ей не надо даже говорить.
Он чувствовал непроизнесенные слова в ее руке, видел их в ее глазах.
Она говорила, чтобы он не боялся.
Говорила, чтобы он доверял ей, верил в ее любовь.
Говорила, что благодать, от которой зависит его жизнь, всегда будет с ним.
После этих ее безмолвных слов он ощутил полный покой, почувствовал, что свободен ото всех тревог этого мира. Все хорошо. Все тихо. И тут где-то вдали зазвучала мелодия. Она звучала так тихо и нежно, что Гурни не понимал точно, услышал он ее или вообразил. Но как бы то ни было, он ее узнал.
Это была ритмичная мелодия из «Весны» Вивальди.
Приятно, когда рабочие отношения долговременны. Когда же речь идет о долговременном сотрудничестве с по-настоящему талантливыми людьми, мастерами своего дела — это настоящий подарок.
Мой первый роман «Загадай число», так же как и второй, «Зажмурься покрепче», и третий, «Не буди дьявола», мне посчастливилось готовить к публикации при помощи удивительных людей: моего чудесного агента Молли Фридрих, ее замечательной коллеги Люси Карсон и превосходного вдумчивого редактора Рика Хоргана.
Спасибо, Рик. Спасибо, Молли. Спасибо, Люси.
Посвящается Наоми
В делах людей прилив есть и отлив,
С приливом достигаем мы успеха.
Когда ж отлив наступит, лодка жизни
По отмелям несчастий волочится
Было время, когда он мечтал стать главой великой страны. Ядерной державы.
У него, президента, всегда под рукой была бы ядерная кнопка. Одним движением пальца он мог бы запускать ядерные ракеты. Уничтожать целые города. Мог бы положить конец вонючему человечеству. Стереть все с этой чертовой грифельной доски — начисто.
Однако с возрастом пришло осознание своих перспектив, более реалистичное понимание возможностей. Он понял: до спускового механизма ядерного оружия ему не дотянуться.
А вот до других спусковых механизмов — запросто. Раз за разом, выстрел за выстрелом — так много чего можно добиться.
И пока он думал обо всем этом — а в подростковые годы он не думал почти ни о чем другом, — планы на будущее медленно обретали контуры. Теперь он знал, кем станет, когда вырастет, — что будет его сферой деятельности, его искусством, областью совершенства. А это уже немало, поскольку до тех пор он не знал о себе почти ничего, не ведал, кто он и что он.
У него не осталось почти никаких воспоминаний о том, что было в его жизни до двенадцати лет.
Только кошмар.
Кошмар, повторяющийся снова и снова.
Цирк. Его мать, совсем крошечная — меньше всех прочих женщин. Ужасный смех. Музыка с карусели. Басовитый, неумолчный звериный рык.
Клоун.
Огромный клоун, который дал ему денег, а потом сделал ему очень больно.
Сипящий клоун, чье дыхание отдавало рвотой.
