— Я вовсе не собираюсь принимать его версию. Ни в чем. Не настолько уж я наивен.
Мадлен посмотрела на него и снова уставилась на пруд. Некоторое время оба молчали. Гурни ощутил холодок в воздухе — сырой, земляной холодок.
— Тебе стоило бы поговорить с Малькольмом Кларетом, — буднично сказала Мадлен.
Гурни замигал, повернулся и уставился на нее.
— Что?
— Перед тем как впутаться в это, тебе надо поговорить с ним.
— Какого черта?
К Кларету он испытывал смешанное чувство: не потому, что имел что-нибудь против него самого или сомневался в его профессиональных способностях, — но воспоминания о прошлых их встречах до сих пор были полны боли и смятения.
— Вдруг он тебе поможет… хотя бы разобраться, почему ты это делаешь.
— Разобраться, почему я это делаю? Что ты имеешь в виду?
Мадлен ответила не сразу. Да и Гурни не настаивал — сам опешив от того, как резко прозвучал его вопрос.
Они уже проходили это, и не раз — вопрос, почему он занимается тем, чем занимается, отчего вообще стал детективом, отчего его всегда влекло именно к убийствам и почему они до сих пор его завораживают. Знакомая почва. Почему же он вдруг так вскинулся?
Высоко в темнеющем небе спешила в какое-то знакомое, а верно, и безопасное место очередная пара птиц — скорее всего, в то место, которое считала домом.
— Не возьму в толк, что ты имеешь в виду под «почему я это делаю», — добавил он чуть мягче.
— Тебя столько раз могли убить.
Он чуть отодвинулся.
— Когда имеешь дело с убийцами…
— Пожалуйста, не надо, — перебила она, поднимая руку. — Хватит уже разглагольствовать об Опасной Профессии. Мы говорим не о том.
— Тогда о чем…
— Ты самый умный человек, какого я только знаю. Самый. Все эти возможности, подходы, версии — никто не разбирается в этом лучше или быстрее тебя. И все-таки…
Голос ее задрожал и умолк.
Гурни выждал долгих десять секунд, прежде чем мягко напомнить:
— И все же…
Прошло еще секунд десять, прежде чем она продолжила.
— И все же… почему-то… три раза за последние два года ты оказывался лицом к лицу с вооруженным психом… в трех разных ситуациях. И каждый раз — на волосок от смерти.
Он промолчал.
Она печально глядела куда-то за пруд.
— Неправильная какая-то картина получается.
Ему потребовалось некоторое время, чтобы ответить.
— Думаешь, я ищу смерти?
— А ты ищешь?
— Ну разумеется, нет.
Она все так же смотрела прямо перед собой.
На лугу и в лесах на склоне холма за прудом уже начинало темнеть. Золотые пятна крестовника и лавандовые стрелки гадючьего лука уже выцвели, посерели. Мадлен зябко передернулась, застегнула молнию ветровки до подбородка и сложила руки на груди, крепко прижимая к себе локти.
Они долго сидели молча. Разговор словно бы зашел в тупик, покатился под уклон, и неясно было, как выкарабкаться.
Когда посередине пруда замерцало пятнышко дрожащего серебристого света — отражение луны, как раз выбившейся в просвет между туч, — из глубины лесов за скамьей донесся звук, от которого волоски на руках у Гурни встали дыбом, — пронзительная, заунывная нота, вопль нечеловеческого отчаяния.
— Что за…
— Я такое уже слышала, — с легкой тревогой в голосе промолвила Мадлен. — С разных сторон, ночь на ночь не приходится.
Гурни выждал, прислушиваясь. Минуту спустя крик повторился — нездешний, тоскливый.
— Наверное, сова, — сказал Гурни без малейших оснований для этого вывода.
Он не стал говорить, что для него это прозвучало криком заблудившегося ребенка.
Было уже за полночь, а Гурни все так и не удавалось уснуть — как будто он выпил пять-шесть чашек кофе.
Луна, ненадолго выглянувшая над прудом, исчезла за толщей облаков. Оба окна наверху были открыты, впуская в комнату сырой холодок. Темнота и липнущий к коже влажный воздух обволакивали, точно коконом, исподволь навевали сосущую клаустрофобию. В этом тесном, гнетущем пространстве невозможно было отгонять прочь неуютные мысли о временно отложенном, но вряд ли законченном разговоре с Мадлен про его тягу к смерти. Однако мысли эти были напрасны и не приводили ни к каким выводам. От разочарования Гурни решил вылезти из постели и подождать, пока глаза не начнут слипаться сами собой.
Поднявшись, он на ощупь пробрался к креслу, на котором оставил штаны и рубашку.
— Раз уж ты встал, закрой окна наверху.
Голос Мадлен с другой стороны кровати звучал на удивление бодро, совсем не сонно.
— Зачем?
— Гроза. Разве не слышишь, гром приближается?
Он не слышал. Но доверял ее слуху.
— Может, тогда еще и в спальне закрыть?
— Пока не надо. Воздух как атлас.
— Хочешь сказать — как сырой атлас?
Он услышал, как Мадлен вздыхает, взбивает подушку и укладывается поудобнее.
— Сырая земля, сырая трава, так хорошо…
Она с тихим умиротворением зевнула и умолкла. Поразительно, как она умела черпать источник новых сил в той самой стихии, от которой он инстинктивно бежал.
