— Плохого ничего. Проблема в том, что у меня другой подход и я движусь в другом направлении.
— Нужно сделать первый шажок, крошечный: поболтать с умопомрачительной Алиссой, прикинуть, с кем мы имеем дело: на какие кнопки нажимать, чтобы расположить ее к нам, под каким углом…
— Вот видишь, именно это я и имею в виду, когда говорю, что мы движемся в разных направлениях.
— Да о чем ты?
— Для меня такой вот разговор может стать разумным десятым шагом, а не то одиннадцатым, но уж никак не первым.
— Твою мать! Ты делаешь из мухи слона.
Гурни смотрел в боковое окно. Над гребнем холма за прудом медленно кружил ястреб.
— Помимо завлечения Кэй Спалтер — что еще, по твоим раскладам, я приношу на эту вечеринку?
— Я уже говорил.
— Ну так повтори снова.
— Ты — член команды по стратегии. Боец. Один из тех, кто принимает основные решения.
— И что?
— А что тебя не устраивает-то?
— Если хочешь, чтобы я внес свою лепту, дай мне делать это на мой лад.
— Ты кто, долбанный Фрэнк Синатра?
— Если ты хочешь, чтобы я сделал десятый шаг раньше первого, я тебе помочь не смогу.
Хардвик издал нечто вроде раздраженного вздоха.
— Отлично. И что ты хочешь?
— Мне надо начать с начала. С Лонг-Фоллса. Кладбища. Дома, откуда стреляли. Мне надо побывать там, где это все произошло. Увидеть самому.
— Какого хрена-то? Хочешь провести расследование с самого, твою мать, начала?
— Не такая уж и плохая идея.
— Да не надо тебе этого.
Он уже собирался сказать Хардвику, что тут затронуто нечто большее, нежели практические цели апелляции. Вопрос истины. Истины с большой буквы. Но звучало бы это все так претенциозно, что он промолчал.
— Мне надо выйти к истокам. В буквальном смысле слова.
— Не понимаю, какого черта ты за это цепляешься. Мы фокусируемся на ляпах Клемпера, а не на гребаном кладбище.
Они спорили еще добрых десять минут.
В конце концов Хардвик капитулировал, качая головой от возмущения.
— Делай, что хочешь. Только не трать понапрасну все время мира, хорошо?
— Я время тратить понапрасну вообще не намерен.
— Как скажешь, Шерлок.
Гурни вылез из машины. Тяжелая дверца захлопнулась за ним с таким стуком, какой был не свойствен машинам вот уже лет десять.
Хардвик наклонился к раскрытому пассажирскому окну.
— Только держи меня в курсе, хорошо?
— Обязательно.
— И не торчи слишком долго на кладбище. То еще местечко.
— В каком это смысле?
— Скоро сам поймешь.
Хардвик прибавил оборотов и без того невозможно шумному мотору. Горловое бурчание перешло в рев. Затем он отпустил педаль, развернул старый красный «Понтиак» на пожухшей траве и покатил вниз к дороге.
Гурни снова посмотрел на ястреба, плавно скользившего над хребтом, а потом вошел в дом, рассчитывая увидеть Мадлен или услышать звуки виолончели. Окликнул ее. Однако на его голос отозвалось лишь странное ощущение пустоты, неизменно воцарявшееся в доме, стоило Мадлен уйти.
Какой сегодня день недели? Не один ли из трех, когда она работает в клинике? Да вроде нет. Гурни пошарил в памяти, не упоминала ли она какие-нибудь встречи общественного комитета, занятия йогой, собрание добровольцев по прополке общественного сада или поездку по магазинам в Онеонту. Но ничего не припоминалось.
Он снова вышел и обвел взглядом пологие склоны по обеим сторонам от дома. С верхнего луга на него смотрели три оленя. Ястреб все так же парил, на этот раз по широкой дуге, лишь легонько меняя положение распростертых крыльев.
Гурни снова окликнул Мадлен и поднес сложенные чашечкой ладони к ушам, прислушиваясь. Никакого ответа. Однако тем временем он краем глаза заметил внизу, ниже луга, за деревьями мимолетное движение — мелькнуло что-то ярко-красное, оттенка фуксии, за углом сарайчика.
В их маленьком укромном мире, насколько он мог припомнить, на самом конце дороги могло оказаться только две вещи оттенка фуксии: нейлоновая ветровка Мадлен и сиденье велосипеда, подаренного им ей на день рождения вместо того, что сгорел при пожаре в старом амбаре.
Снедаемый любопытством, Гурни зашагал через луг, снова выкликая имя жены — теперь уже твердо уверившись, что видел именно ее ветровку. Но ответа снова не дождался. Пройдя через нестройный ряд саженцев, окаймлявших луг, и оказавшись на выкошенной полянке возле сарая, он обнаружил, что Мадлен сидит на траве у дальнего края, сосредоточенно глядя на что-то, чего ему отсюда видно не было.
— Мадлен, почему ты не…? — В его голосе явственно сквозило раздражение на ее молчание. Но Мадлен, не поворачивая головы в его сторону, подняла руку предостерегающим жестом — мол, либо не шуми, либо не подходи.
Он остановился и замолчал. Мадлен поманила его к себе. Подойдя ближе, он встал у нее за спиной и заглянул за угол сарая. И тут-то увидел их: четырех кур, которые безмятежно сидели на травке, опустив головы и поджав лапы. Петушок устроился с одной стороны от вытянутых ног Мадлен, а курицы с другой. Уставившись на столь неожиданную живую картинку, Гурни услышал тихое кудахтанье — то самое умиротворенное квохтанье, что издают курицы на насесте перед тем, как заснуть.
Мадлен подняла взгляд на мужа.
