— Впечатляющая. Решительная. Страстная.
— Безжалостная?
— А! Сложный вопрос. Если ты имеешь в виду — достаточно ли она безжалостна, чтобы убить мужа ради денег, я пока не могу ответить ни да, ни нет.
Мадлен повторила «пока» — так тихо, что он еле расслышал.
— Я хочу предпринять по крайней мере еще один шаг, — сказал он, но уже произнося эту фразу, отчетливо сознавал, что она не совсем искренна.
Судя по скептическому блеску в глазах Мадлен, она это тоже сознавала.
— И этот шаг…
— Хочу осмотреть место преступления.
— Разве в бумагах, что тебе Джек принес, не было фотографий?
— Фотографии и зарисовки с места преступления отражают реальность процентов на десять, не больше. Надо самому там постоять, побродить вокруг, прислушаться, принюхаться, прочувствовать, что это за место, какие оно дает возможности и какие накладывает ограничения, что там за район, какое движение на дорогах, что могла видеть жертва, что мог видеть убийца, как он мог туда прийти, куда ушел, кто мог его видеть.
— Или — ее.
— Или ее.
— Так когда ты собираешься всем этим заняться? Принюхаться, прислушаться и все прочувствовать?
— Завтра.
— Не забыл про ужин?
— Завтра?
Мадлен изобразила многострадальную улыбку.
— Мой клуб йоги. У нас. Ужин.
— Ах да, конечно. Все в порядке. Без проблем.
— Уверен? Ты будешь?
— Без проблем.
Она посмотрела на него долгим взглядом, а потом отвела глаза, словно закрывая тему. Поднялась, отворила французскую дверь, глубоко вдохнула прохладный воздух.
А через миг из леса за прудом раздался тот странный, исполненный одиночества крик, похожий на зов призрачной флейты.
Гурни поднялся со стула и прошел мимо Мадлен на мощенный камнями дворик. Солнце уже нырнуло за гребень холмов, и температура сразу словно бы упала на пятнадцать градусов. Застыв на месте, он ждал, не повторится ли этот потусторонний звук.
Но услышал лишь тишину — такую глубокую, что его пробрала дрожь.
На следующее утро Гурни спустился на кухню, голодный, как волк.
Мадлен стояла перед раковиной и крошила хлеб на тарелку, половину которой уже занимала мелко нарезанная клубника. Раз в неделю она давала курам что-нибудь лакомое — вдобавок к корму из сельскохозяйственного магазина.
Более чем консервативный наряд Мадлен напомнил Гурни, что сегодня у нее рабочий день в клинике. Он бросил взгляд на часы.
— Не опаздываешь еще?
— Меня Хэл подберет, так что… без проблем.
Насколько помнил Гурни, Хэл был директором клиники.
— Почему?
Она уставилась на него.
— Ах да, твоя машина в ремонте. Но почему Хэл вдруг?
— Я упомянула на работе про неполадки с машиной, а Хэл сказал, он все равно мимо едет. А кроме того, если я опаздываю потому, что он опоздал, на кого ему пенять? И кстати об опозданиях — ты же не опоздаешь, правда?
— Опоздаю? Куда?
— Да сегодня же. На ужин клуба йоги.
— Разумеется.
— И ты не забудешь позвонить Малькольму Кларету?
—
— День ничуть не хуже всех остальных.
С дороги через луг донесся шум мотора. Мадлен подошла к окну.
— Это он, — беззаботно заметила она. — Мне пора.
Торопливо подлетев к Гурни, она поцеловала его, одной рукой подхватила с буфета сумочку, а второй — тарелку с хлебом и клубникой.
— Хочешь, оттащу туда это куриное добро вместо тебя? — спросил Гурни.
— Нет. Хэл вполне может остановиться на пару секунд у сарая. Я сама их покормлю. Пока!
Пройдя через холл мимо кладовки, она вышла через заднюю дверь.
Гурни следил из окна, как блестящий черный «Ауди» Хэла медленно ползет вниз к сараю, заезжает за него ближе к двери и через пару минут снова появляется из-за угла и едет к дороге.
Было всего пятнадцать минут девятого, а его день уже был отравлен мыслями и эмоциями, без которых он охотно обошелся бы.
По опыту Гурни было известно: лучшее лекарство от душевной смуты — это начать действовать, двигаться вперед.
Отправившись в кабинет, он взял дело Спалтеров и увесистый пакет с документами, описывающими путешествие Кэй по системе судопроизводства после того, как ей было предъявлено обвинение, — досудебными ходатайствами, судебными протоколами, копиями иллюстративных материалов обвинения и вещественными доказательствами, а также поданной первоначальным адвокатом рутинной апелляцией по факту приговора. Гурни перетащил это все в машину, поскольку понятия не имел, что именно ему может понадобиться в течение дня.
Вернувшись в дом, он достал из шкафа простой серый пиджак — тот, из которого почти не вылезал в Эпоху Работы и который после выхода в отставку надевал от силы три раза. В сочетании с темными брюками, голубой рубашкой и ботинками армейского стиля этот пиджак буквально вопил: «Полицейский!» — никакой формы не надо. Гурни подумалось, что в Лонг-Фоллсе это будет нелишним. Оглядевшись напоследок в доме, он снова пошел к машине и ввел в адрес навигатора на приборной доске кладбище «Ивовый покой».
Через минуту он катил прочь — и уже чувствовал себя гораздо лучше.
Подобно многим старым городкам, построенным на почти утративших коммерческое значение реках и каналах, Лонг-Фоллс словно бы из последних сил греб против течения, сражаясь с упадком.
