Все, что у меня в машине было бумажного, на чем можно писать, – это оборот талона регистрации да салфетка с заправки. Я все кругом обшарила в поисках чего-то пишущего, но ни в кармашке на дверце, ни в бардачке ничего подобного не оказалось. Тогда я вышла из машины и поискала под сиденьями. И наконец под одним из пассажирских сидений нашла карандаш для подводки глаз.
И сразу села писать. Сочинила молниеносно, минут за десять. Целую песню от начала до конца.
А потом, знаешь, что я понял? Что на самом деле не так уж и важно то, что я чувствую к Дейзи. Твоя история – это то, что ты действительно совершил, а не то, что мог бы сделать или едва не сделал. И не то, что испытываешь по этому поводу. И тогда я почувствовал гордость от того, как я поступил.
Видишь ли, в чем дело: искусство никому и ничему не бывает обязано. Песни сочиняются о чувствах, а не о свершившихся фактах. Они о том, как ты ощущаешь то, что происходит в твоей жизни – и совсем не важно, есть ли у тебя право претендовать на какие-либо чувства. Имела ли я право злиться на него? Сделал ли он что-нибудь не так? Какая разница? Кого это волнует? Я испытывала боль – и написала об этом.
Джулия проспала всю дорогу домой. Малышки тоже на какое-то время уснули. Когда мы ехали по трассе 405, я включил на приглушенной громкости радиостанцию
Между мной и Камиллой осталась тогда эта недоговоренность, эта невысказанность.
В смысле, она знала, что Дейзи… Она понимала, что между нами… [
Да, есть такие люди, которые говорят друг другу все, что думают и чувствуют. Мы с Камиллой – не из их числа. Между нами было нечто большее… Мы оба достаточно доверяли друг другу, чтобы копаться в мелких подробностях.
Пытаюсь сообразить, как бы это лучше объяснить тебе… Потому что, когда я рассказываю об этом сейчас, каким-то бредом выглядит то, что мы с Камиллой ни разу не обсуждали тот факт, что я… В общем, кажется абсолютно ненормальным, что мы с Камиллой ни разу не заводили разговор о Дейзи. Поскольку совершенно очевидно, что Дейзи являлась довольно значимой фигурой в нашей жизни.
Я знаю, это может показаться как раз недостатком доверия между нами. Что либо я не доверял ей достаточно, чтобы поведать, что происходит между мной и Дейзи, либо Камилла не доверяла мне настолько, чтобы это обсуждать. Однако все было совсем наоборот.
Знаешь, примерно в то же время – плюс-минус пару лет, уже точно не помню, – Камилле однажды позвонил ее бывший одноклассник. Тот, что играл в школьной бейсбольной команде, сопровождал ее на выпускном, ну и так далее. Кажется, звали его то ли Грег Эган, то ли Гари Эган. Что-то вроде того.
Так вот, она сообщила мне:
– Я собираюсь отлучиться на ланч с Гари Эганом.
Я, естественно, ответил:
– Хорошо, иди.
И она ушла. И посидела с ним за ланчем. И ее не было четыре часа. Какой, скажи, может быть ланч на четыре часа!
Вернувшись наконец, она меня поцеловала и пошла заниматься то ли стиркой, то ли еще чем.
– Ну, и как твой ланч с Гари Эганом? – поинтересовался я.
– Нормально, – ответила она.
И это все, что она до меня донесла.
И в тот момент я понял: что бы там ни случилось между нею и этим Гари Эганом – остались ли у нее какие-то к нему чувства, или он сам испытывает что-то по отношению к ней, и что бы ни произошло между ними, – все это меня касаться не должно. Это не то, чем бы ей хотелось со мной поделиться. Для нее это лишь мимолетное мгновение жизни и ко мне не имеет никакого отношения.
Я не говорю, что мне все равно. Очень даже не все равно. Скажу больше: когда действительно любишь кого-то, бывает, то, что нужно любимому человеку, может причинить тебе боль. И некоторые люди даже стоят того, чтобы ради них страдать.
