Декабристы полностью

Дворцовые перевороты были всегда делом рук известной дворцовой партии, которая могла прикрываться какими угодно словами о «благе страны», которая могла даже желать этого блага, но всегда имела в виду свою корыстную цель, сохранение за собой руководящей роли. Декабристы дворцовой партии не составляли, хотя и принадлежали почти все к высшему дворянскому кругу. Они хотели захватить власть в свои руки, но лишь затем, чтобы передать ее учредительному собору, который должен был быть выразителем воли всего народа. Правда, если судить по некоторым параграфам конституции, выработанной сообща декабристами, то сословные дворянские тенденции этого уложения проступают достаточно ярко, но такая тенденция может быть объяснена как признание неизбежности опеки культурного слоя общества над громадной крепостной некультурной и темной массой. Эта опека должна была быть лишь временной, и демократические идеалы декабристов требовали возможно более скорого освобождения крестьянства и повышения его умственного и нравственного уровня. Если уж искать сходства между возмущением 14-го декабря и дворцовой революцией, то это сходство окажется чисто внешним: декабрьское движение, действительно, приняло форму заговора, который должен был в один день сразу, во дворце или около дворца, покончить со старым режимом.

Никто не решится, конечно, приравнять это движение к типу народных. В народных движениях сильны не вожди, а сама масса, которая видит в вождях исполнителей своих чаяний. Этой массы на Сенатской площади не было; были солдаты, которые не догадывались, зачем они тут, и которые, наверное, не пошли бы на площадь, если бы им сказали всю правду. Стояли эти солдаты, не обнаруживая никакой агрессивности, и дали себя расстрелять, почти не оказав сопротивления. Толпа народа смотрела на это зрелище и была озабочена лишь тем, чтобы картечь в нее не попала.

Декабрьское движение нельзя поставить в прямую связь и с дальнейшим ростом революционной агитации, если, конечно, не понимать эту связь в самом общем смысле.

Когда в середине и в конце царствования Николая Павловича, в мертвой тишине раздались вновь – и то шепотом – революционные речи, они не походили на речи, которые произносились в тайных кружках декабристов. На смену родовитым военным дворянам шли, правда, опять дворяне, но менее родовитые статские и почти все литераторы. Конституций они не писали, о немедленном проведении политических реформ не думали, и основной их символ веры был иной, чем у старшего поколения. Участники кружков Герцена и Петрашевского первыми стали насаждать у нас идеи социализма. Не на политический переворот было направлено их внимание: они размышляли и толковали о несправедливостях социального строя в России и на Западе и все силы свои они обращали на то, чтобы укоренить сознание этой несправедливости в умах и сердцах наивозможно большего количества знакомых и слушателей. То социальное зло (и прежде всего крепостное право), против которого боролись декабристы, признавалось великим злом и этими первыми русскими последователями западного социализма. Но политическая программа, которая, по мнению декабристов, должна была исцелить Россию от этого зла, для наших первых социалистов не существовала.

О политических реформах мы вновь стали думать лишь с конца пятидесятых годов, но в конституционных помыслах дворян того времени мы найдем очень мало сходного с помыслами декабристов. Что же касается дальнейшего движения революционной мысли в радикальном лагере, то эта мысль примыкает опять к западным социалистическим учениям и черпает свою силу в нарастающем недовольстве народных масс.