Таким образом, декабрьская вспышка является очень своеобразным событием, которое только в общих своих чертах напоминает то, что, собственно, следует называть революционным движением в России. Но эта вспышка сама по себе явление очень яркое. Это – первая поэтическая мечта о свободе, мечта, торопливо пожелавшая свести свои счеты с действительностью; именно поэтическая, лирическая мечта, не вооруженная никаким практическим опытом, с некоторым лишь запасом теоретических знаний. Носители этой мечты почти все – поэты, поэты с поэтическим талантом или поэты в душе. Они сильны верой, которая, как известно, есть уверенность в желаемом и ожидаемом, как бы в настоящем. Дети своего сентиментального века, почти все правоверные христиане, люди доверчивые, убежденные в том, что зло на земле существует лишь для того, чтобы добро могло над ним торжествовать свою победу, – они надеялись по революционному пути обогнать процесс эволюции. Они считали себя государственными мужами, они – юные романтики революции! Они учились не у жизни, а у Плутарха. Где им было рассчитать, как должно преодолевать препятствия и притом такие препятствия, которые ставит не воля отдельного лица, а целый исторический уклад народной жизни? Они были поэты, когда верили в мгновенное воплощение своих гуманных идеалов, когда обдумывали план восстания, и всего больше были они поэты в ту минуту, когда шли на площадь в Петербурге или выступали в поход на Юге. Пусть это слово «поэт» не смущает нас: в нем нет ни упрека, ни умаления. Оно может только возбудить некоторое сомнение, если вызвать в памяти образ трезвого и практичного Пестеля, если припомнить, сколько политической ясности и глубины было в идеях Лунина и Батенкова, сколько логичной стройности в мыслях Муравьева и Штейнгеля.
Но если послушать, какие речи ведут эти трезвые люди, а в особенности все остальные энтузиасты на тайных собраниях, если припомнить, с каким легким и беззаботным сердцем они записываются в члены разных «отраслей», если понаблюдать за ними в критический момент наивысшей опасности, в особенности, если послушать, как откровенно они на допросах друг на друга показывают, как иногда без нужды раскрывают все свои помыслы и, наконец, молятся, пишут покаянные письма и затем смиренно умирают и безгласно идут в ссылку, – если все это вспомнить – только тогда начинаешь понимать эту великую трагедию мечты, разыгранную поэтами, эту поэзию революции, которая увлекла людей даже трезвых со всеми задатками серьезного анализа действительности.
Декабрьское возмущение – не первый акт революционного движения в России. Это – глубоко минорная интродукция, в которой предвосхищен основной мотив всякого восстания за свободу, его лирический подъем и трагический пафос.
В этой семье энтузиастов революции было несколько истинно одаренных поэтов, и имя одного из них – Кондратия Федоровича Рылеева – навсегда и неразрывно осталось связанным с памятью о декабрьском дне. Сам он признавал себя главным виновником возмущения, и судьи, проверив его показания, также признали, что он был одним из главных зачинщиков, почему и предали его казни. Так и остался он в памяти потомства душой всего заговора и вдохновенным его певцом. А в своей поэзии Рылеев поднимался до высот вдохновенной речи, хотя как поэт, не вполне созревший, он не сказал своего последнего, самого сильного слова.
Из всех писателей, которые в 1825 году хотели видеть свои вольнолюбивые мечты осуществленными, Рылеев был наиболее заметной и признанной литературной силой. В литераторских кружках он пользовался известностью как издатель модного и много нашумевшего альманаха «Полярная звезда», и в особенности как автор «Дум» и поэмы «Войнаровский» – двух литературных новинок, очень заинтересовавших читателей. На Рылеева смотрели как на надежду российской словесности, следили за ним как за развивающимся талантом и жалели о нем больше, чем обо всех его товарищах, когда 13 июля 1826 года эта молодая жизнь оборвалась столь неожиданно. Трагизм и ужас его смерти также немало способствовали его известности, которая росла, несмотря на то, что сочинения его и его имя стали надолго достоянием лишь частных бесед и устных воспоминаний.
Видное положение Рылеева как писателя и его еще более видная роль как общественного и политического агитатора давно уже привлекли внимание исследователей, и тот, кто в настоящее время берется говорить о нем, может располагать богатым материалом. Вместе с официальными документами по его «делу» – все материалы биографические и библиографические опубликованы, и сочинения его собраны и комментированы. Существуют также биографии, с фактической стороны вполне удовлетворительные.[408]
Не вполне выясненной остается лишь литературная ценность его сочинений, весьма достойных, несмотря на то, что их художественная сторона и не может быть признана первоклассной.
За этими стихотворениями давно признана историческая заслуга, и она не требует проверки, а лишь исторических справок, которые полнее выяснили бы ее значение.
