Каховский. Мне не очень нравился, ибо назначался для нанесения удара. Я хотел удалить его и, видя, что он надоел Рылееву своими вопросами: кто тут замечательные люди? подстрекнул его и довел до того, что Рылеев отказал ему от общества. Но потом как-то они помирились. Он сносился с лейб-гренадерами. В день 14 д. заезжал ко мне в Моск. полк, потом я увидел его на площади без шинели, и он сказал мне, что насилу ушел из Гвард. экипажа. Тут он взял у меня пистолет, потом отдал и взял опять перед приездом гр. Милорадовича. После, помнится, он просил у меня патрона. Когда Сутгоф привел роту, он сказал: «Каков мой Сутгоф?» потом уже я его потерял из виду.
Сутгоф. Я узнал его в конце ноября. На другой день известия о смерти он сказал, что говорил с ротой и что она на все готова. Он напомнил Рылееву о Булатове, привез его к нему и требовал, чтобы тот поднял полк. 14 декабря он привел роту, а Панов и полк. Больше о них не знаю.
Булатов. Принят Рылеевым на последних днях перед происшествием. Мне не удалось сказать ему и двадцати слов. Когда я спросил у Рылеева, зачем же он не едет в полк, а хочет его на площади ждать – он ответил: «Нельзя же ото всех всего требовать, довольно того, что он разделяет наше мнение и будет действовать славно». На ночь 14 декабря он заехал проститься и сказал, что благословил своих малюток – у нас навернулись слезы, а он поехал к Якубовичу. У каре не был.
Арбузов. Уверительно не знаю, был ли он принят в общество, но все мнения с нами разделял и очень горячо и сказал, что он за свою роту ручается. Накануне мы с Якубовичем были у него и уговорили не присягать Пущина. Впрочем, он сделал это нехотя, и был немного навеселе. Тут были двое Беляевых, и потом Бодиско. Из них настоящие намерения знает только Арбузов. Про действия его 14 декабря неизвестен.
Глебов. Что он член, я узнал только на площади; он тут очень суе тился. Кажется, у него был пистолет.
Гр. Коновницын старший имел поручение вместе с Искрицким наблюдать за движениями в полках, чтобы вдруг начать, если где поднимется один. Он был на площади, и я послал его к лейб-гренадерам сказать, что мы уже на месте. Искрицкий у каре не был. А меньшой гр. Коновницын сказал накануне, что он вырвет пальник, если станут приказывать стрелять по нас, сколько я знаю, он членом общества не был.
Я. Ростовцев был членом общества и приятель Оболенского, был раза два у Рылеева, когда многие из наших приезжали. За 3 дня я видел его во дворце и сказал ему, что дело доходит до палашей, и он промолвил, чтобы часовые слышали: да палаши – хороши. В тот же день узнал я, что он писал письмо к ныне царствующему Императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, мы сомневались, и это еще более придало нам решительности.
Якубович, хотя и не был членом общества, но обо всех мерах его узнал с 27 ноября и все это время говорил с жаром в нашем смысле и воспламенял колеблющихся. Однако же, по странному его поведению в день 14 декабря я имею причину думать, что в нем было более хвастовства, нежели храбрости. Он встретил Московский полк у Красного моста, потом был на площади и сказав мне, что у него голова болит, исчез. Мы изумились, когда он явился парламентером и больше я его не видал.
Флота лейтенант Завалишин – бойкая особа, но чересчур с заносчивым воображением. Рылеев приял было его в члены, но узнал, что он писал из Бразилии письмо к Государю Императору, содержания коего не хотел сказать, приостановился открывать ему все, и после не встречался ему. Впрочем, мнение о перемене порядка вещей он сам излагал. В октябре уехал в отпуск и потому никаким образом участвовать в предприятии на 14 число не мог.
Николай Бестужев; пусть начальники и товарищи его засвидетельствуют, как служил он и какое доброе имеет сердце! Прежде вступления в круг моего знакомства он вовсе не имел либерального образа мыслей. Но по переходе в Петербург, мало-помалу пример приятелей увлек и его. Чем более однако ж узнавал он Рылеева, тем менее стал доверять средствам общества и не раз говорил мне, что все это химера; слушал мечтания Рылеева, не говоря ни слова, – и доказывал, что содействие Кронштадта и невозможно, и бесполезно. После известия о смерти он уже действовал по убеждению, что это принесет пользу отечеству; и сказал: «Рассуждайте, как быть – а я сделаю, что мне укажут». Впрочем, он всегда держался кротких мер. Раза два я видел его по утрам у Рылеева, но не в собрании. Накануне ездили уговаривать Моллера. В день 14 декабря был с Гвардейским экипажем. Потом я его видел только при свете выстрела – вдали, в Галерной.
