Когда впоследствии, уже после смерти Рылеева, стали доискиваться, не коснулась ли его либеральная зараза еще в корпусе, когда в его память стали всем кадетам, которые грешили стихами, отмеривать 50 ударов, – было высказано предположение, что на образ мыслей Рылеева, еще на школьной семье, имела вредное влияние одна историческая хрестоматия, изданная для воспитанников корпуса П. Железниковым, под заглавием «Сокращенная Библиотека».[421] Греч открыто обвинял «даровитого, но пьяного» Железникова в том, что он был насадителем либерализма в первом корпусе, где воспитывались некоторые из декабристов (?). «Железников, – говорит Греч, – помещал в своей «Библиотеке» целиком разные республиканские рассказы, описания и речи из тогдашних журналов, и заманчивые идеи либерализма, свободы, равенства, республиканских доблестей ослепили читателей».[422] Был ли Железников «пьян», это теперь установить трудно, но книга его была очень трезво и умело составлена и ничего революционного и республиканского в себе не заключала. Это была хорошая подборка образцов для чтения из самых разнообразных областей знания (географии, этнографии, истории, философии, естественных наук, иностранной словесности и т. п.), подбор толковый и направленный к тому, чтобы возбудить в юношах интерес к серьезному чтению вообще. Определенного какого-нибудь направления в книге не было,[423] но она обладала, бесспорно, способностью заставить читателя шевелить мозгами, вследствие чего, вероятно, в 1834 году и была изъята из школьных библиотек.
Не будучи ни такой опасной, ни такой ничтожной, какой ее аттестует один из ее старых читателей тридцатых годов,[424] книга Железникова, во всяком случае, никакого решающего влияния на образ мыслей Рылеева не имела.
Да и какой мог быть тогда у Рылеева образ мыслей? Сентиментальный мальчик, с очень живым темпераментом, останавливался, правда, перед некоторыми трудными вопросами жизни, решал их с чужого голоса, декламировал при случае по поводу их в тогдашнем повышенном и сладко-риторичном тоне – но во всех этих размышлениях Рылеева и его словах, кроме общей их серьезности, не было и тени какого-либо «направления». Пытливая и серьезная мысль просто находилась в движении и ждала этого направления, которое и было ей дано позже, когда Рылеев попал за границу.
