Этот боевой темперамент заставлял Рылеева в те годы особенно близко принимать к сердцу борьбу Греции за свою независимость, героическую борьбу, которая кружила головы всем нашим либералам. В его стихах нередко слышны отзвуки этого восстания за свободу, и мысль о вмешательстве русских в дело освобождения Греции была очень близка его сердцу.[462] Он, как и многие, думал, что осуществить эту мечту будет призван наш кавказский герой А. П. Ермолов, который был тогда вызван в Петербург и про которого говорили, что он назначается нашим главнокомандующим на Балканах.[463] Рылеев посвятил Ермолову целое стихотворение, в котором призывал его спасать сынов Эллады, дабы она, как молодой Феникс, воскресла из праха.[464]
Этим же боевым настроением нужно объяснить и появление в печати того стихотворения Рылеева, с которого началась его литературная известность. В «Невском зрителе» 1820 года, в четвертой книжке, была за подписью Рылеева напечатана ода «К временщику», с добавкой, что она подражание Персиевой сатире «К Рубеллию». Ода была направлена – как догадывались – против всесильного Аракчеева. Вот что рассказывает об этом литературном событии Н. Бестужев в своих «Воспоминаниях о Рылееве»:[465]
«Нельзя представить изумления, ужаса, даже, можно сказать, оцепенения, каким поражены были жители столицы при сих неслыханных звуках правды и укоризны, при сей борьбе младенца с великаном. Все думали, что громы кар грянут, истреблят и дерзновенного поэта и тех, которые внимали ему; но изображение было слишком верно, очень близко, чтобы обиженному вельможе осмелиться узнать себя в сатире. Он постыдился признаться явно; туча пронеслась мимо; оковы оцепенения мало-помалу расторглись, и глухой шепот одобрений был наградой юного правдивого поэта. Многие не видят нравственных последствий его сатиры, но она научила и показала, что можно говорить истину, не опасаясь; можно судить о действиях власти и вызывать сильных на суд народный». Нет сомнения, что Бестужев преувеличил впечатление, произведенное этим стихотворением.[466] Оно могло иметь большой успех в известном кругу, но в мемуарах и переписке современников оно не заняло выдающегося места. Однако, при всех ее внешних недостатках, при архаизмах стиха и общей прозаичности, эта ода все-таки необыкновенное явление: она необычайно резка и смела по своему тону и очень характерна как показатель темперамента автора, столь еще неопытного в словесной битве и все-таки столь рьяного.
Припомним несколько строф знаменитой оды, чтобы иметь представление о той высшей степени резкости, до какой поднималась речь Рылеева в печати. Он писал:
