Известие о производстве в офицеры сопровождалось, впрочем, новой угрозой. Из Геленджика Бестужева переводили в ужасную по климату Абхазию, в батальон, расположенный в Гагре и Пицунде, в самых гробовых местах черноморского прибрежья. Бестужев знал, куда его назначили, и в его словах о новом назначении проглядывает подозрение, что этот перевод, в сущности, осуждение на смерть.
«Есть на берегу Черного моря в Абхазии впадина между огромных гор, – писал он своим друзьям в Москву. – Туда не залетает ветер; жар там от раскаленных скал нестерпим, и, к довершению удовольствий, ручей пересыхает и превращается в зловонную лужу. В этом ущелье построена крепостишка, в которую враги бьют со всех высот в окошки; лихорадки там свирепствуют до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона, а остальные не иначе выходят оттуда, как с смертоносными обструкциями или водяною. Там стоит 5-й Черноморский батальон, который не иначе может сообщаться с другими местами, как морем, и, не имея пяди земли для выгонов, круглый год питается гнилою солониной. Одним словом, имя Гагры, в самой гибельной для русских Грузии, однозначаще со смертным приговором».
Таково было новое место испытания, которое Бестужеву отводилось. Нет сомнения, что окажись он в Гаграх, он был бы выведен в расход очень скоро, но эта опасность благополучно его миновала, хотя, как увидим, его жизнь от этого днями не обогатилась. Он не попал в Гагры и всю осень и начало зимы 1836 года провел частью в походах, частью в переездах все в той же Черномории, сначала опять на Кубани, затем в Анапе, в Тамани и в Керчи. Здесь, в Керчи, здоровье его было по-прежнему плохо, но походы и случайности войны возбуждали его силы, и он, как он сам выражался, жил «гальванической жизнью». Любимой его мыслью было немедленно, при первой возможности, выйти в отставку. Он даже надеялся на довольно благополучное осуществление этого плана; ему мечталось, что ему отведут уголок, где бы он мог поставить свой посох и, служа по статской части Государю, пером служить русской литературе. «Кому было бы хуже, если б мне было немного лучше?» – спрашивал он простодушно, расстроенный и опечаленный тем, что план его имел мало шансов на успех. Планы эти, действительно, разлетелись, но зато он избежал заключения в Гаграх.
В Керчи с ним встретился граф Воронцов, принял живое участие в его судьбе и, видя, как гибелен для него кавказский климат, попросил Государя о переводе его на статскую службу в Крым.[229] Сам Бестужев о том же со своей стороны написал графу Бенкендорфу. Хлопоты не увенчались успехом, так как наверху на этот перевод не согласились, но из Гагр Бестужева все-таки перевели в Кутаиси, куда он и должен был ехать к новому 1837 году.
В эти последние два года своей жизни Бестужев стал подумывать о тихом уголке и семейном счастье, которое в принципе стало возможно, как только ему вернули его офицерский чин.[230]
«Лета уходят, – писал он, – через два года мне сорок, а где за Кавказом могу я жениться, чтоб кончить дни в семействе, чтоб хоть ненадолго насладиться жизнью! Дорого яичко в Христов день, а моя пасха проходит без разговенья»… Эти жалобы на одиночество, высказываемые в кругу друзей, и заставили, вероятно, кого-то из них присватать ему заочно невесту. Сватовство шло успешно, и намеченная невеста была одна из поклонниц Марлинского – так, по крайней мере, можно думать, судя по одному отрывку из письма Бестужева к брату. «Я писал сватовское письмо в Москву, – пишет он, хочу жениться на княжне Даше У-ой, воспитаннице матери Валерьяна Г… Очень умная, бойкая, светская девушка. Мила, но нехороша, sera bien dotée. Не знаю, удастся ли; но если и нет, то не с ее стороны будет отказ. Жду на днях ответа». Пусть эти слова и не совсем вяжутся с представлением о романтической страсти, о которой Бестужев так много говорил в своих сочинениях, но ему в данном случае было не до страстей: в своих отношениях к княжне он хотел довольствоваться одним лишь разумом… но ему самому скоро вся эта комедия надоела. Через месяц после отсылки «сватовского письма» он извещает своего брата весело и откровенно, что все его марьяжные планы разлетелись, как дым, и что он от этого в восхищении, так как узнал недавно, что в смысле денег у его невесты ничего нет и что это его совсем не устраивает. «Я пока еще не имею никакого ответа, ни положительного, ни отрицательного, но эта задержка дает мне, слава Богу, повод во что бы то ни стало отказаться». Всю эту любовную заочную интригу мы можем смело счесть капризом и забавной шуткой, тем более что Бестужев в самый разгар этой интриги отдавал свое сердце искренне и охотно многим встречным дамам.
