Дамы играют вообще довольно видную роль в эти последние годы его жизни. Наш полумертвый и усталый воин находил всегда время подумать о женщинах. Странно как-то читать в его письмах, писанных на бивуаках и в землянке, в этих, как мы видели, скорбных письмах, в которых столько искренних слез, – странно читать в них, как подробно и настойчиво он просит своих корреспондентов выслать ему разные принадлежности женского туалета: то платки, то чулки, то перчатки. Он ловеласничал в это время напропалую. «Жил я в Керчи у старого знакомца и товарища по несчастью, Б., – рассказывает Бестужев об этом веселом времени. – У него жена – женщина, каких я не встречал до сих пор: собой и душой – прелесть; монастырка до конца ногтей, женщина до нитей сердца. Вышла замуж по страсти; но, видя охлаждение мужа, сперва из отмщения, потом по страсти кинулась ко мне на шею. Что мне стоило, однако ж, овладеть ею вполне, этого и черт не знает: она провела меня через всю гамму безумства, но, наконец, пала. Не могу выразить, как мне тяжко было расставаться с нею, чтоб ехать в отряд, тем более, что муж стал подозревать и были ужасные сцены. В декабре я поехал опять в Керчь; не найдя катера, я кинулся в дрянную лодку и с одним гребцом целые полтора сутки был в опасности жизни, носился по морю, и – вообрази мое счастье: муж в отлучке, и я целый месяц занимал его место… Я был вполне счастлив: c'était une femme divine: j'ai manqué d'ailleurs d'avoir deux duels pour elle avec son mari d'abord et un offcier depuis. Но то ли готов я был для нее сделать! Я хотел ее развести или увезти, но двое детей помешали: она осталась с мужем, но я люблю ее до сих пор».
Не успел он, однако, уехать из Керчи в Ставрополь, как завязались другие связи, а в Тифлисе, куда он попал на пути в Кутаиси, его ожидала новая победа. Très jolie, coquette et femme auteur – аттестует он даму своего сердца. «Я начал свою кампанию очень удачно, муж только что уехал в экспедицию: elle est charmante. Дней пять я было думал, что влюблен, и глупостей с обеих сторон было довольно. Elle est folle d'amour pour moi»… «Ей Богу, mon cher, – говорил он брату, – без женщин не стоило бы жить на свете. Сперва к ним писать, а потом о них писать – вот цель моей жизни»…
Такую любовную ретивость придали ему офицерские эполеты… Но как ошибся бы тот, кто на основании этих слов подумал бы, что жажда наслаждения и веселья оттеснила в его душе все серьезные думы и чувства. Никогда не был он так глубоко меланхолически настроен, как в эти последние годы своей жизни. Если он так неистовствовал в своих амурах, то, кто знает, быть может, этот неудержимый порыв любви был последней вспышкой сильного сердца, которое предчувствовало, что скоро угаснет. Яркие следы такого предчувствия остались в одной его повести, последней, которая была им написана. Она озаглавлена «Он был убит» (1836). Это дневник какого-то офицера, очевидно, самого Бестужева, как можно догадываться по многим очень ясным намекам.
«Облака стадились по хребтам Маркотча, – заносит герой повести в свою записную книжку, – горный ветер кружил иссохшими листьями; грустная дума запала мне в голову – грустная и отрадная вместе была она: мне недолго жить, и зачем, в самом деле, разводить водой безрадостную жизнь мою? Я с раскаянием обращался к прошлому, с мольбою простирал руки к будущему: нет ответа, нет привета. Иногда на прежнее можно купить то, что будет; у меня бездна призывает бездну… кто спросит, кто расскажет про меня? Те, кто бы могли, не захотят, а кто бы желал, не может!.. Я сирота и в грядущем». При мраке в прошлом и в грядущем, при ожидании близкой смерти, приманкой жизни для него осталась лишь страшная жажда любви, неистовой, испепеляющей любви, да восторг перед силой фантазии и поэтическим подъемом духа. Вся жизнь его свелась к любви и вдохновению. «Хотел бы выразить себя ревом льва, – говорит автор дневника, – песнью вольного ветра, безмолвным укором зеркала, клятвой пожигающего взора, хотел бы пронзить громовою стрелой, увлеченною бурным водопадом, – и чтобы эхо моей тоски роптало, стонало в душах слушателей, – чтобы молния страстей моих раскаляла, плавила, сжигала их сердца, – чтобы они безумствовали моею радостью, и замерзали ужасом вместе со мной! Не могу я так выражаться, а иначе не хочу: это бы значило пускаться в бег со скованными ногами»…
«Я пробужден жаждой, неутомимой жаждой неги… я хочу целого юга, целой Африки любви. Не для меня счетные поцелуи. Жажду пить наслаждения через край и до капли – пить и не напиться. О дайте мне черных, бездонных глаз, которые поглощают сердце в звездистой влаге своей! Дайте уст, которых ароматное дыханье упояет пламенем; дайте вздохов, освежающих лучше ветерка в зной лета; дайте слез восторга, сладких, как роса медвочная и отрадных, как счастье друга; дайте поцелуев, которые расплавляют кровь в нектар, улетучивают тела в душу, уносят душу к небу!..»
