Читатель, которого такие страхи утомляли, мог отдохнуть на других страницах. Он мог с удовольствием перелистать, например, повесть из смутного времени под заглавием «Наезды», – историю жизни и смерти несчастной дворянки Варвары Васильчиковой, которая во время польских набегов на русскую землю была увезена разбойниками и затем уступлена вельможному пану Колонтаю Режицкому Но в семье этого пана вместо преследований и страданий она нашла любовь и ласку. Рыцарь без страха и упрека, образец дворянского благородства, сын пана Колонтая Лев полюбил ее, и ее сердце также попало в плен. Но это сердце принадлежало не только ей, но и ее родине, по которой она тосковала. Она не могла полюбить как должно поляка, иноземца и иноверца; она ждала своего избавителя – русского. И он явился в лице друга ее детства, князя Серебряного, который накрыл шайку разбойников, некогда ее увезших, узнал, где она, и, презирая все опасности, под чужим польским именем, явился в дом Колонтая. В момент, когда он хотел бежать с пленницей, его узнали и бросили в тюрьму. Он погиб бы лютой смертью, если бы его не спас его соперник, благородный Лев Колонтай, который подавил в себе и любовь, и ревность и, не пожелав неволить чужого сердца, ночью провел к Серебряному Варвару, а к воротам темницы двух коней. Наши узники бежали благополучно, но на границе попали под перестрелку русских и поляков, и случайная пуля поразила насмерть Варвару.
Марлинский рассказал эту трогательную историю с большим искусством. Ему в особенности удались все сцены из польской жизни, к которой он имел случай присмотреться в годы своих офицерских экспедиций. Он не польстил характеру польских панов, но отдал должное их храбрости и рыцарским чувствам. Пан у себя в домашней обстановке, пан в гостях, в беседе с дамой, пан на балу, пан в разговоре с крестьянином и жидом, – обрисован нашим автором с большим юмором и правдой, которая лишь кое-где нарушена в угоду патриотизму.
Любовь к отчизне заставляла Марлинского говорить не только колкости по адресу разных наших супостатов, но также не всегда справедливые комплименты нашим предкам. Иногда какой-нибудь новгородский герой, заслуживший своею храбростью и своим страданием руку прелестной девы, которую ему не желала уступить спесивая и богатая ее родня, какой-нибудь молодой русский рыцарь, удалый на «игрушках военных» (т. е. на турнирах), на вече произносит речь, которой мог бы позавидовать любой либерал александровского времени. Он говорит с жаром о самоуправлении церковном и государственном, о разных тонкостях международного права, о необходимом тесном слиянии Руси с западом, «откуда нам текут искусства, рукоделия и все новые изобретения»… старается подорвать веру во всемогущество Москвы, высказывается против всякой уступки политических прав, признавая, что такая уступка всегда становится чужим правом… («Роман и Ольга» 1823 г.).
Всякий такой психологический и исторический анахронизм мог и должен был тогдашнему читателю нравиться, но он становился, конечно, поперек дороги свободному творчеству автора.
Эти либеральные и благомыслящие наши предки были как художественные образы – фальшивы; неестественными выходили и те скорбные фигуры, которые автор позволял себе иногда рядить в старый костюм. Когда он создавал в стиле общеевропейской романтики задушевный страдальческий тип какого-нибудь морского офицера Рональда, влюбленного в адмиральскую дочь – счастливого на корабле и затем потерявшего сердце своей Мэри, унесенной волнами светской жизни и ими загубленной («Ночь на корабле, из записок гвардейского офицера, на возвратном пути в Россию, после кампании 1814 года» 1822 г.) – когда Марлинский набрасывал такие туманные образы обиженных и страдающих любовников, то он просто копировал какой-нибудь западный оригинал; но он нес всю ответственность перед художественной правдой, когда эту скорбную мину недовольного людьми человека или демоническую улыбку скептика придавал русским боярам давнего времени. А он это иногда делал, и тогдашний читатель бывал доволен, когда характеристику какого-нибудь героя XVI и XVII века автор заканчивал, например, такими словами: «Кто знает, любовь или гнев волновали его душу, когда лицо его то пылало кровью, то вновь тускнело, как булат? Кто знает, гордость ли воздымала так высоко его брови, презрение ли двигало уста? Высокие ль думы или тяжкое преступление провело морщины на челе? Иногда взор его сверкал огнем, но потухал столь мгновенно, что наблюдатель оставался в сомнении, видел ли он то, или так ему показалось. – Его жизнь, его страсти, его замыслы оставались неразрешенной загадкой».
