Он был, например, очень искусным рассказчиком страшных разбойничьих историй. Разбойник – типичное лицо во многих его повестях. Иногда это простой грабитель и злоумышленник – воплощение бессердечия и кровожадности, перед которым безгласна и женская красота, и невинность ребенка; в такой концепции разбойник – олицетворение изнанки рода людского, хороший фон, чтобы на нем лучше выдвинуть человеческую красоту и добродетель («Вечер на Кавказских водах» 1830 г., «Наезды» 1831 г., «Еще листок из дневника гвардейского офицера» 1821 г.). Но иногда разбойник, пример высокой души, является жертвой случайности или социальной неурядицы. Тогда он, при всем антисоциальном образе своей жизни, рыцарь благородства, тонких чувств и самоотверженного патриотизма.
Симпатии автора, конечно, на его стороне, и он русскому мужику позволяет иногда пародировать Карла Моора или падшего ангела, который грустит об утраченном рае («Роман и Ольга» 1823 г.).
«Нынче дамы нередко назначают свидание на кладбище», – шутил однажды Марлинский и, угождая вкусу не только дам, но и весьма солидных мужей того времени, переносил действие своих рассказов нередко в такие места, которые ночью обходишь.
Таинственное и фантастическое попадается в его повестях очень часто. Иногда такое вторжение сверхчувственного есть лишь одна из форм мнимой народности, столь распространенной в те годы. Колдуны, ведьмы, разные заклинания и наговоры были излюбленными археологическими деталями любой романтической повести и очень часто теряли всякий аромат таинственности, вырождаясь в совершенно шаблонные вставки и описания. И Марлинский не всегда умел избежать такого шаблона, но из всех наших писателей до Гоголя ему одному удалось дать нам почувствовать действительно «народное», кроющееся в суеверии. Он достиг этого тем, что изображал с большим реализмом именно ту народную среду, в которой такие верования пускают свои корни. Так сделал он, например, в повести «Страшное гаданье».
Фабула рассказа – странный сон, приснившийся какому-то ловеласу, который ночью скакал на бал, где должен был сделать набег на чужое семейное счастье. Дело было зимой, в деревне. Метель занесла дорогу, и наш пылкий любовник вместо бала попал на сельские посиделки; здесь судьба свела его с каким-то парнем, который предложил ему погадать «страшным гаданьем», закляв нечистого на воловьей коже. Они отправились на кладбище, где и уснули («Страшное гадание» 1831 г.). Самое характерное в повести – это очень живое описание крестьянских посиделок: участники их рассказывают друг другу всякие страсти то про чертов свадебный поезд, то про черного ангела, про эфиопа, который завсегда у каждого человека за левым плечом стоит, то про мертвеца, который пришел в гости требовать назад отнятый у него саван… и все эти рассказы переданы таким правдоподобным народным языком, и впечатление, произведенное ими на суеверную аудиторию, схвачено так живо, что эти простонародные легенды действуют на читателя сильнее, чем нагромождение каких угодно романтических ужасов. Реальное воспроизведение слышанного оказалось в данном случае действительнее расходившегося воображения.
