С большим историческим чутьем, чем такие рассказы из родной старины, написаны Марлинским его повести из истории остзейского рыцарства. Он очень интересовался судьбой этих рыцарей, хорошо знал их историю и потратил немало времени на изучение древностей Прибалтийского края. Еще в самом начале своей литературной деятельности он задумал – вероятно, по примеру Стерна – описать одно свое путешествие в Ревель и написал тогда целую книгу, которую и издал отдельно («Поездка в Ревель» 1820–1821 г.).
Легче указать на то, чего нет в этой книге, чем на ее содержание; беспорядок в ней царит полный, и сам автор просит читателя простить «ветреного кавалериста за то, что он бросал свои невыровненные периоды с пера, зачиненного саблей, в быстрые промежутки забав и усталости, даже под холодным крылом сна». Таланта в книге немного, но зато много знания; стерновского остроумия нет, но есть ценный материал для биографа. На разных станциях между Петербургом и Ревелем Марлинский садится писать свой дневник и болтает обо всем – об истории, археологии, этнографии, географии, возвращается часто к вопросам литературным и позволяет себе кое-где чисто личные признания. Из всех этих заметок видно, как хорошо он знал древности тех окраин, по которым путешествовал.
Этими знаниями он и воспользовался для некоторых исторических повестей. Они – лучшее, что им написано в таком роде. Много движения, жизни и красок, например, в рассказе о ревельском турнире, который так счастливо кончился для купеческого сына Эдвина, влюбленного в Минну, единственную дочь рыцаря Буртнека. Этого Буртнека изобидел большой забияка, рыцарь Унгерн, и разгневанный старик решил отдать свою прелестную дочь замуж за того, кто на турнире опрокинет его обидчика. Эдвин как купец не имел права сражаться с рыцарями, но с закрытым забралом все-таки проник за ограду и победил. Его как победителя и не судили. Старик Буртнек, у которого «в гербе не было сердца, но зато было сердце в груди отеческой», покапризничал, но отдал дочь за купца и дал нашему автору возможность прочитать хорошую мораль, для дворян вообще не бесполезную. Мораль и для того времени была не новая; но что было ново, так это детальная и живая картина рыцарских нравов и жизни в рыцарском замке («Ревельский турнир» 1825 г.).
Марлинский любил реставрировать эти замки, развалины которых попадались ему на глаза во время его стоянок и походов. Так реставрировал он «Замок Венден», «Замок Эйзен» и «Замок Нейгаузен». Это очень мрачные легенды. То история одного жестокого крестоносца-магистра, который пользуется властью для личной прихоти, разоряет своих вассалов, роняет честь своего ордена, готов надругаться над тем, кто решается ему напомнить о правде; история недостойного властителя, который, наконец, погибает от меча оскорбленного им дворянина, ночью проникшего в его неприступный замок («Замок Венден» 1832 г.). То рассказ о свирепом бароне, мучителе своих крестьян и всех соседей, который на старости лет отнял у племянника невесту и женился на ней… Он бросил этого несчастного Регинальда в тюрьму и хотел сгноить его в подвале, но в его отсутствие племянник бежал и затем при встрече убил его. Все вздохнули свободно, и Регинальд уже стоял у аналоя с невестой, у него отнятой, когда прискакал брат убитого барона и в свою очередь убил убийцу и закопал неверную жену живою в землю («Замок Эйзен» 1825 г.).
То, наконец, это история дьявольского коварства одного рыцаря, который, влюбившись в жену своего друга Эвальда, оклеветал ее перед мужем, заставил его поверить, что чистая душой Эмма изменила ему и отдалась новгородцу Всеславу пленнику, жившему на правах друга в его замке. Он, бессовестный злодей, оклеветал и самого Эвальда перед страшным тайным судом, бросил его в тюрьму и готовился своими руками зарезать его, чтобы овладеть Эммой, которую успел уже похитить, но в решающий момент подоспел новгородец со своей дружиной, и злодей был выброшен из окошка, а Эмма перехвачена и освобождена («Замок Нейзгаузен» 1824 г.).
Такие страшные сказки рассказывал Марлинский, придавая им особую ходкость блестящим литературным изложением. Читатель того времени находил в них все по своему вкусу: и запутанную интригу, и нежные романтические чувства, и прелесть грозного и страшного, и, наконец, для сердца радостный патриотизм.
Тот, кто в особенности любил страшное, мог зачитаться повестями нашего автора, так как из всех писателей двадцатых годов, не исключая и Жуковского, Марлинский всего чаще прибегал к этому романтическому эффекту.
