Нельзя того же сказать про «Мулла-Нур», повесть о разбойнике, которого наш автор возвел в настоящего романтического героя – в рыцаря правды и чести. В рассказе две параллельно идущих фабулы… Внимание читателя разделено между повестью о любовных приключениях некоего Искандер-бека и жизнеописанием грозного разбойника Мулла-Нурра, который своим вмешательством приводит к благополучному концу сватовство Искандера. Рассказ о любви Искандера – этого благородного, целомудренного, храброго и необычайно мягкого в своих чувствах юноши, не представляет особого интереса. Это – поэтичная любовная идиллия с обычными эпизодами тайных свиданий, первых признаний и опасений, всевозможных препятствий, которые нужно преодолеть, и, наконец, с самым счастливым концом к общей радости жениха и невесты. Нового во всем этом очень мало, если не считать тех необычно нежных красок, какими обрисован тип молодого бека. Он – прямая противоположность Аммалату и, кажется, сочинен нашим автором затем, чтобы искупить все преступления своего сурового и дикого соплеменника, искупить их любовью к русским, состраданием к слабому и уменьем хоть сколько-нибудь обуздывать свои порывы. Но все-таки не он герой рассказа. Эта роль выпадает на долю таинственной и вместе с тем исторической личности Мулла-Нура. О жизни разбойника в повести говорится мало, но зато очень подробно – о его благородных чувствах и поступках. Один пласт чувств в этом человеке изображен Марлинским согласно с действительностью, другой присочинен им для эффекта. Когда Мулла-Нур является орудием правосудия, когда он защитник угнетенных и гроза сильных, он – исторический разбойник, которого любили и уважали на Кавказе; когда он философ, исповедник мировой скорби, грустный отшельник, он не кто иной, как сам Александр Александрович в минуту дурного настроения духа.
Мулла-Нур грабит очень учтиво, очень полюбовно и редко берет с головы более двух рублей серебром… он облагает пошлиной, но только богатых; бедный всегда находит себе в нем защитника; многих земляков своих выручал он из беды, и всегда на благородный помысел откликается его сердце. «Пожалел ли ты нищего? – спрашивает разбойник одного муллу, которого обобрал до нитки, – пожалел ли ты умирающего с голоду! Бездушный корыстолюбец, злой грешник!.. Толкователь святыни, ты чеканил деньги из каждой буквы Корана и, проповедник мира, ты для выгод своих смущал семейства и разлучал сердца»… и много таких благородных и грозных речей говорит наш самозванный судья и мститель. В этой мести пороку все оправдание его собственного порочного гражданского положения; а он нуждается в таком оправдании и утешении, так как, если не на самом деле, то в повести Марлинского тяготится своей вольной жизнью и своей миссией. «У всякого есть своя звезда, – говорит он Искандеру, которого полюбил за чистоту сердца и правдивость, – не завидуй мне, не ходи по моему следу; опасно жить с людьми, но и без них скучно… Дружба их – безумящий и усыпительный опиум, зато и вражда к ним горче полыни. Не охотой, а судьбой выброшен я из их круга. Прекрасен вольный свет, но разве нельзя наслаждаться им, не будучи изгнанником? Раздолье в глуши человеку, но – пустыня всегда пустыня: никакие думы не веселят ее, никакие чародейства не обратят камней в товарищей. Было время – я ненавидел людей, было время – я презирал их: теперь устала душа от того и другого. На один год станет забавы для гордого внушать своим именем страх и недоверчивость; но страх – игрушка, подобная всем другим игрушкам: она скоро опостылеет. Потом наступает злая охота унижать людей, насмехаться над всем, чем они хвастают, обнажая на деле их гнусности, топча ногами все, чем дорожат они более души… Жалкая потеха! Она забавляет на миг, а желчи дает на месяц, потому что как ни дурен человек, а все-таки он брат нам. Но в конце концов отрадно ли, подобясь коршуну, в каждом живом существе видеть только добычу, оставлять в каждом встречном нового врага? при молитве думать о проклятиях, посылаемых заочно на мою голову? засыпать и ждать измены самых близких; пугать собою, не доверять никому?»… Признание несколько странное в устах человека, который порвал все связи с людьми, объявил им войну и насквозь видит их лукавые и порочные души… но, конечно, это признание делает не горец разбойник, а сам Александр Александрович, неисправимый филантроп и идеалист…
Марлинский, действительно, часто позволял себе говорить за своих героев, почему многие из них, и мужчины и женщины, поражают нас иногда либо таким умом, на который мы никак не могли рассчитывать, либо такими афоризмами, которые не совсем вяжутся с их характером и умственным складом.
Наш автор не мог забыть себя, беседуя с этими «детьми свободы»; если он когда забывался, и то невполне, так только в беседе с природой и в созерцании ее красоты.
