Наш автор любил разнообразие в чувствах. Взять хотя бы всю гамму любви, которую он заставил прозвучать перед нами, все различные оттенки одного и того же чувства, от любви самой возвышенной и глубокой, до любви почти что звериной в ее непосредственности.
На кладбище Арзерума увидал он женщину, стоявшую над могилой. Она казалась надгробным памятником в своей неподвижности. Была ночь, близок был русский лагерь, ревнивы были жители Арзерума: муж, брат или отец могли подумать, что она ушла на свидание, а она все-таки не покидала дорогой могилы. Гордое отчаяние сверкало в ее бесслезных очах, горькие жалобы таились в ее груди, безмолвное чувство трепетало в каждой жилке красавицы. Она стояла над могилой человека, который был для нее всем – и отцом, и братом, и любовником, и супругом, и он был… христианин, русский офицер, которого она полюбила. Не только для него, но для его тени она готова на все страдания. Со дня его смерти рука мужчины не смела коснуться ее, она умерла для клеветы соседей и для мести родных… Зачем гордое чувство любви возвысило ее над толпой одноземок, доступных только рабскому страху или презрительному корыстолюбию? Зачем чистый пламень страсти утончил все ее существо; затем ли, чтобы она ощутила в сердце жало разлуки или затем, чтобы научить ее смерти? А она умерла на глазах у рассказчика, изрубленная каким-то ревнивцем, который настиг ее на кладбище; умерла без борьбы, лишь застонав и припав к дорогой могиле («Красное покрывало»).
И рядом с этой мученицей, которая так глубоко и душевно поняла любовь, сколько у Марлинского встречается образов тех, для кого это чувство – лишь молодое кипение крови, бессознательный порыв, скорее отнимающий у человека силы, чем придающий ему твердость. Часто описывает он волнения этой страсти в юных девических сердцах, и мы видим пред собой настоящую восточную женщину, не героиню страсти, способную на подвиг, а существо робкое, загнанное, лишенное всякой инициативы, почти безгласное… Они очень нежны и красивы, эти невесты аулов в повестях Марлинского, но все они так наивны, чтобы не сказать больше, так много в них телесного, что когда писатель заставляет их – против их воли – рассуждать, то кроме самых тривиальных фраз они ничего сказать не в силах, и немудрено, что они, «обуреваемые то страхом девическим, то любовью, летают по мятежным бурунам противоположных страстей подобно легким пробкам», – как не совсем деликатно выразился однажды автор.
Во всяком случае, мы не найдем у Марлинского столь известной романтической «девы гор», у которой всегда в запасе кинжал для соперницы и пила для скованного любовника. Кавказские девы Марлинского – это милые зверьки, кусаться они не умеют, и если автору приходит фантазия такую деву преобразить в героиню, как он это сделал с женой разбойника Муллы-Нура, которая в мужском платье сражается и грабит вместе со своим мужем, то такую вольность он позволяет себе, конечно, вспоминая воинственную Гурдаферид – из эпопеи Фирдоуси. Впрочем, он очень редко прибегает к таким заимствованиям и охотнее упрощает женский тип, чем усложняет его.
Один из самых удачных его женских образов – это прелестная Шалиби из повести «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев». Один русский офицер – рассказывает автор – был взят в плен горцами, и хоть они его раздели донага, хоть с веревкой на шее ему и пришлось бежать за лошадью своего хозяина, но скоро – научившись быть придворным, как он выражался, – он из раба превратился в друга своего владыки. Этот владыка однажды взял его с собой в экспедицию – не военную, а любовную, в горы, к одному из своих приятелей, который придерживался старинного обычая благодарить друзей за посещение предоставлением им своих супружеских прав. Пришлось ему отблагодарить и офицера, и изъявить эту благодарность он поручил своей шестнадцатилетней дочери – Шалиби. Марлинский очень деликатно развернул перед нами душу этого ребенка и правдиво изобразил и сразу вспыхнувшее, чисто физическое, чувство, и страх перед этим чувством, и упоение им, и способность как-то отделять его от того лица, которое его впервые возбудило. Действительно, к удивлению счастливого офицера, он на другой день к вечеру имел уже двух соперников: двое молодых людей пришли предлагать себя в женихи Шалиби к великой радости ее родителя, который благодарил офицера за то, что он способствовал славе его дочери. Хоть женихи и опечалили резвую Шалиби своим предложением, но она не отвернулась от них, и, когда, вступив из-за обладания ею в единоборство, они оба с утеса полетели в пропасть, она с криком сожаления протянула руки, чтобы удержать их. Она, по всем вероятиям, и вышла бы за одного из них замуж, так как первая ее любовь была очень кратковременна: спустя три дня гости уехали, чтобы больше не возвращаться, ретивого горца зарубили на дороге аварцы, а наш офицер благополучно добрался до русских форпостов.
