Марлинский, как мы сказали, вовсе не был увлечен прелестями азиатской культуры, о которой «путешественники говорили так много вздоров», и он потому в своих описаниях и рассказах был свободнее многих: он мог не только восхищаться этими сынами свободы, где это было у места, но и смеяться над ними, и острить на их счет, и порицать их. Он так и делал, его повести блещут остроумными выходками человека, не скрывающего своего умственного и нравственного превосходства. Он пришел к этим горским племенам не за тем, чтобы чему-нибудь научиться, а за тем, чтобы изречь свой суд над ними и отдать себе отчет в их мыслях и чувствах. В итоге этого отчета получался иногда приговор самый суровый, лишенный всякой поэзии. «Месть за кровь и гостеприимство дома, отчаянная храбрость и цельный выстрел на грабеж – вот итог горских достоинств. Прибавьте к этому бедность с неопрятностью, – и вы знакомы с горцами, ожидающими своего Вальтера Скотта», – писал он однажды в недобрую минуту.
Спокойный и беспристрастный наблюдатель быта, Марлинский как писатель попадал в довольно трудное положение, когда ему приходилось изображать горцев не в их статическом, если можно так выразиться, а в их динамическом состоянии. Горец был занимательным психологическим явлением, когда им владела страсть, и верное объяснение этого явления трудно давалось Марлинскому потому, что его собственное сердце было веществом легко воспламеняющимся: он, говоря о страстях, не всегда соблюдал меру, и, действительно, в описаниях психических движений кавказских героев в нашем наблюдателе и критике проглядывает закоренелый романтик. Страсти их перенапряжены и почти всегда выходят из естественных берегов. Марлинский сам это чувствовал и старался оправдаться. «Если наш ледяной истукан целомудрия, – говорил он, – подтаивает от дыхания страстей, то в какую тень спрятаться можно от азиатских желаний, стреляющих калеными ядрами? Слов нет, наше северное, игривое воображение, протопленное романами и вальсом, становится для нас безвременно жарким климатом; пороки у нас – подснежники, взбегают необыкновенно рано, а зреют гораздо ранее огурцов; но, господа, взгляните на термометр Реомюра, прочтите надпись над 33 градусами тепла –
Присматриваясь к поведению и прислушиваясь к речам некоторых героев Марлинского, действительно соглашаешься с автором, что сердце их «заряжено двойным патроном электричества», но в оправдание Марлинского должно сказать, что он силился исправить этот подмеченный им самим недостаток. Чтобы приблизиться к правде жизни, он, вместо того, чтобы реально изображать человеческие страсти, противопоставлял в своих рассказах одну завышенную страсть другой, с ней несходной. Таким образом, например, рядом с храбрецом у него стоит в той же степени отъявленный трус, рядом с благородным рыцарем гор – простой кровожадный разбойник, рядом с пророком религии – религиозный спекулянт и т. д. Иногда в одном и том же лице соединены качества разного нравственного достоинства и все это среди одного племени и при одинаковых условиях жизни. Если изображение всех этих страстей и романтично, то такое сопоставление все-таки производит впечатление некоторой правдоподобности, и жизнь горцев в ее совокупности является тем соединением света и мрака, высокого и низкого, которое составляет основной закон всякого человеческого существования.
Повестей из кавказской жизни у Марлинского немного – всего четыре: два кратких очерка – «Красное покрывало» 1831–32 г., «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев» 1834 г. и два законченных рассказа – «Аммалат-Бек» 1831 г. и «Мулла-Нур» 1835–36 г. Во всех царит большой беспорядок, смешение повествовательного элемента с описательным, перетасовка этнографического материала со сказочным и чередование рассуждений автора с описанием виденного или вымышленного. Но среди этого беспорядка нетрудно уловить основные мотивы рассказа. Марлинский хотел изобразить горца преимущественно в тот момент, когда все существо его охвачено теми двумя страстями, к которым сводится все наслаждение дикой жизни, а именно – страстью любви и страстью к свободе. Тема была избитая, если припомнить, как много об этой свободе и любви на востоке тогда говорилось, но в пересказе Марлинского столь старая тема не перестает быть и занимательной, и драматичной.
