То же можно сказать и про типы, взятые автором из интеллигентного круга военных. Они в повестях Марлинского испытали также некоторую перемену. В первых рассказах, выдержанных в сентиментальном и романтическом стиле, они достаточно однообразны, иногда неестественны, как, например, в повести «Латник», где в исторический рассказ из эпохи нашествия Наполеона вплетена зачем-то полуфантастическая легенда одной несчастной любви. Сам латник, отыскивающий во французских рядах одного польского графа, который обманом отнял у него возлюбленную, – лицо совершенно нереальное. «Достойный гость между мертвецами», как его называет сам автор, он – носитель какой-то роковой тайны, обреченный на смерть и совсем не на месте среди обыкновенных ротмистров, аудиторов и простых русских казаков, которые с ним вместе выбивают французов из полуразрушенных польских замков. Впрочем, Марлинский только один этот раз и погрешил против правды; все остальные гг. офицеры его первых рассказов – простые смертные и очень милые люди, с которыми автор был, очевидно, коротко знаком в Петербурге, заглядывался на одних красавиц, пил из одного стакана и вместе кичился своей храбростью.
Этот симпатичный, незатейливый тип русского офицера выводится в самой обыденной обстановке. Автор рассказывает либо военные анекдоты, преимущественно из отечественной войны двенадцатого года, – анекдоты веселые и удалые, в которых его товарищ является счастливым удачником, либо анекдоты светские, где храброму сыну Марса отводится роль в большинстве случаев несчастного любовника или воздыхателя. Молодой смельчак, который, проголодавшись, едет под видом парламентера во вражеский лагерь и, весело поужинав, благополучно возвращается домой; храбрец, которому «великодушная Генриетта» выдает заговор своих соотечественников и который с горстью людей импонирует целой толпе, и у всех на глазах вывозит восемь подвод с оружием и фуражом; не менее храбрый, но еще более лукавый воин, умевший в мирное время хитростью занять, несмотря на сопротивление родителей, выгодную позицию в карете рядом с «несравненной Александриной»; наконец, длинный ряд менее счастливых рыцарей печального и даже фатального образа, людей, насмерть раненых совсем нестрашными легкомысленными девицами, которые неравнодушны то к светскому блеску, то, в особенности, к генеральским эполетам («Вечер на бивуаке» 1823 г., «Второй вечер на бивуаке» 1823 г.) – таковы не очень интересные герои, о которых в юности, еще не понюхав пороху, любил писать Марлинский. Насчет умственной стоимости этих милых воздыхателей, повес и секундантов автор, впрочем, не обманывался. У него для них припасено было много ласковых слов, но немало и юмористически колких, которые и в наше время не утратили своей соли.
Как игриво, например, надгробное слово, которое в одной повести («Испытание» 1830 г.) произносит наш писатель над «за столом и под столом уснувшими» своими товарищами по оружию. «Начинаю с тебя, – говорит он, – милый корнет Посвистов, ибо в царстве мертвых последние могут быть первыми. Да покоится твое романтическое воображение, которое, будучи орошено ромом, пылало, как плум-пудинг! Тебе недоставало только рифм, чтобы сделаться поэтом, которого бы никто не понял, и грамматики, чтобы быть прозаиком, которого бы никто не читал. Сам Зевс ниспослал на тебя сон в отраду ушей всех ближних!.. Мир и тебе, храбрый ротмистр Ольстредин! Ты никогда не опаздывал на звон сабель и стаканов. Ты, который так затягиваешься, что не можешь сесть, и, натянувшись, не можешь встать! Да покоится же твое туловище, покуда звук трубы не призовет тебя к страшному расчету: «справа по три, и по три направо кругом!..» – Мир и твоим усам, наш доморощенный Жомини, у которого армии летали, как журавли, и крепости лопали, как бутылки с кислыми щами! Системы не спасли твоей операционной линии… Ты пал, ты страшно пал, как Люцифер или Наполеон, с верхнего конца в преисподнюю подстолья!.. Долгий покой и тебе, кларнетист бемольной памяти, Бренчинский, который даже собаку свою выучил лаять по нотам. Бывало, ты одним духом отдувал любой акт из «Фрейшюца», а теперь одна аппликатура V. C. P. со звездочкой низвергла тебя, как прорванную волынку. И тебе, лорд Байрон мазурки, Стрепетов, круживший головы дам неутомимостью ног своих в вальсе так, что ни одна не покидала тебя без сердечного биения – от усталости. Ты вечно был в разладе с музыкой; зато вечно доволен сам собой. Мир сердцу твоему, честолюбец Пятачков, – хотя ты и во сне хочешь перехрапеть своих товарищей, и тебе, друг Сусликов, что глядишь на меня, будто собираешься рассуждать, и, наконец, все вы, о которых так же трудно что-нибудь сказать, как вам что-нибудь выдумать».
