Тем не менее в своих повестях Марлинский порицал довольно откровенно все приманки чисто внешней красоты, всю мишуру светских разговоров и не щадил кокетливых душ, с которыми в жизни любил заигрывать. Он в данном случае поступал, как почти все наши романтики, которые причисляли себя к проповедникам непринужденности и естественности, вешали на стенку портреты Руссо, даже читали его сочинения и думали, что перепечатывать его мысли значит продолжать его дело.
Ввиду этого обличительная тенденция в светских повестях Марлинского едва ли может быть признана большой общественной заслугой; эта заслуга литературная, хороший образец довольно невинного, но игривого юмора. Автор, впрочем, не злоупотреблял этим даром и редко, лишь уместно, вставлял в свой рассказ такие юмористические картинки из царства светских призраков. Он в общем предпочитал элегический минорный тон – рассказывал ли он о какой-нибудь несчастной Софи, которая в 17 лет, глядя на часы, думала, «как они отстают», и затем в 23 года говорила: «Не верьте им: они спешат», – несчастной Софи, с золотыми цепями на руках, углубленной от скуки в чтение «истории герцогов Бургундских», увядающей кокетке, сначала равнодушной к комплиментам, когда они казались ей должной данью, теперь ожидающей их, когда они стали подарком («Часы и зеркало» 1832 г.) – или публиковал переписку какого-нибудь неистового ревнивца, который из ложного честолюбия, из светской самовлюбленности, убил на дуэли благородного, великодушного Эраста за то, что тот, не считаясь с его раскаленными взорами, полюбил прелестную Адель, не совсем устойчивую в своих симпатиях («Роман в семи письмах» 1824).
«Обаятельна атмосфера большого света, – признавался Марлинский, – лепет гостиных игрив, как музыка Россини», и, действительно, некоторые страницы в его повестях напоминают легкие и грациозные мелодии итальянского композитора.
Какой-нибудь салонный разговор на балу перелетает на наших глазах из одного угла залы в другой, веселый и быстрый, со вспышками остроумия, касаясь разных серьезных вопросов, ни одного не решая и по всем скользя – разговор, который в сущности есть словесный турнир, испытание находчивости и остроумия, иногда злоречия двух лиц, и почти всегда кокетства (Отрывок «Месть» 1834–1837 г.).
Случается, что такой салонный разговор бьет больно по самолюбию какого-нибудь мечтателя, который «ищет в освещенных гостиных настоящего света и не замечает, что скользкий паркет вылощен причудливыми условиями и потолок расписан картинками мод», который не предчувствует, что посещения «отнимут у него его мирный уголок, что его любовь будет отравлена догадками, что насмешка отвеет взаимность»… Безжалостен свет ко всем, кто дерзнет в нем заявить о правах своей личности. Сильная личность, которой иногда на словах расточают похвалы, о которой говорят с подобающими восклицаниями, когда хотят воскресить, оживить умолкающий и вялый разговор, – мишень для клеветы и сплетен; ее соседства не потерпят, если только она чем-нибудь погрешит против свода условных законов светского приличия.
Трагическую судьбу такой сильной личности, борющейся с мнением света, описал Марлинский в одном из лучших своих рассказов «Фрегат “Надежда”» (1832).
