– Пункт первый: Законодательное собрание не будет иметь власти санкционировать свои собственные постановления, но его мнения должны быть выражением народных желаний. Пункт второй: Члены судебного сословия будут свободно выбираться народом, но надзор за соблюдением судебных форм и охранение общественной безопасности будут лежать на правительстве. Третий пункт: Исполнительная власть должна принадлежать правительству, но, чтобы оно не могло исказить или уничтожить закон, необходимо сделать правительство ответственным перед законодательным собранием… – Оторвавшись от чтения, спросил: – Поняли, что тут написано?
– Не очень, – честно ответил Сумароков. – Вам бы эти записи кому поумнее показать. А я что? Я ж только Саперную школу и закончил.
– Скажите, капитан, если я отдам вам бумаги, то беретесь ли вы их передать Великому князю Михаилу? – заметив протестующий жест штабс-капитана, поднял руку: – Ну, пусть по вашему – императору Михаилу Павловичу? Отсюда, из Петербурга, мне их не отослать.
– Честно вам отвечу – не знаю, – сказал Сумароков, донельзя озадаченный. – Вот, коли жив буду, командиру передам, а уж он как решит.
– Ну, вы своего командира лучше меня знаете. Ежели скажете ему, что эти бумаги Сперанский просил императору передать – передаст?
– Мне кажется, передаст, – кивнул штабс-капитан. – Чего не передать-то?
Сперанский грустно улыбнулся. Теперь перед штабс-капитаном сидел не какой-то там монстр, не чудовище, а усталый, много поживший на этом свете человек.
– Знаете, Николай Степанович, этот проект я составил еще в тысяча восемьсот девятом году. Тогда я надеялся, что можно сделать Россию свободной страной…
– А как же государь император? – удивился Николай. – Ведь без императора в России быть немыслимо!
– Знаете, то же самое высказал Карамзин. Он тогда записочку написал, где уверял, что государь не имеет права ограничить свою власть, потому что Россия вручила его предку самодержавие нераздельно. Стало быть – он хозяин всему народу. А народ-то у нас – это крестьяне!
Сумароков не знал, кто такой Карамзин. Решил, что кто-то из царедворцев.
– Так ведь государь крепостное право отменил. Крестьянин теперь волен жить так, как он хочет. Будет крестьянин богатеть, а страна наша – процветать…
– А потом? – прищурился Сперанский. – Когда крестьянин разбогатеет?
Этого Николай не знал. Но все-таки попытался найти достойный, как ему казалось, ответ:
– А что же еще мужику надо? Будет жить-поживать, да добра наживать.
– Нет, друг мой, – вздохнул Михаил Михайлович. – Рано или поздно, но он тоже захочет власти. Рано или поздно, но захочет и государством управлять, и законы писать…
– М-да, представляю себе, как мужик будет законы писать, – покрутил головой штабс-капитан Сумароков, помещик невесть в каком поколении.
– А так и будет – по-мужицки. Беда господина Трубецкого и прочих, что они мужика-то всерьез не приняли. Старались-то они для него, для мужика. Стараться-то старались, чтобы русский мужик был свободным, а воли-то ему побоялись дать. Вот, ежели, они сами бы крестьянам вольную дали, а не император Михаил, то вам бы, господа роялисты, не только с нами, а со всей бы Россией сражаться пришлось. Был бы бунт похуже Пугачева. Постарайтесь довести до Михаила Павловича, что если он не поделится властью с остальными сословиями, то рано или поздно эти сословия власть заберут сами. И, самое скверное, ежели к власти придут хамы.
Обозные лошади подъели все стога в округе, а армейский интендант пучил глаза и покрикивал, чтобы везли еще, в зачет старых и новых недоимок. Везли. Благо прежние недоимки, накопленные за чёрт знает сколько лет, были списаны после Манифеста об отмене крепостного права, а новых накопить еще не успели.
Крестьяне радовались, что в Люберцах формируется не кавалерийская, а пехотная дивизия. На кавалерию бы сена было не напастись.
Если посмотреть со старой колокольни храма святого Георгия на речку Люберку, диву даешься: вдоль берега на полверсты сплошные серые крыши, а между ними – дым костров.
Сотни ног вытоптали сугробы до черноты, чтобы поставить на промороженную землю солдатские палатки. Седые и лысые ветераны вкупе со стрижеными новобранцами утепляли холщовые стенки еловым лапником, умудрялись ставить внутрь крошечные печечки и жаровни из старых ведер или прохудившихся котелков. Спасались еще тем, что ночевали вповалку, как шведская селедка в бочках. Зато кормили солдатушек и кашей и кулешом «от пуза». А коли солдат сыт и делом занят, так никакая хвороба не страшна. А делом они были заняты с утра и до вечера.
Караульные, кутаясь от январской стужи в бараньи тулупы, только покряхтывали. Если раньше фельдфебели отправляли «на мороз» штрафованных и провинившихся, то теперь желающие стояли в очереди – по новому Уставу на морозе часовым можно было находиться не более двух часов, да еще полагалось чарка хлебного вина (это окромя обычной порции).
