Впрочем, в изначальные планы пришлось внести изменения. Намерение Ермолова не ввязываться в стычки и не штурмовать города удалось выполнить лишь отчасти. По ходу движения лежал город Казаха, чье имя на русский манер ложилось как «Казаки». Некогда один из крупных городов царства Картли[17], введенных в лоно Российской империи, он был занят персами. Чтобы «шугануть» небольшой гарнизон, хватило бы и одного из полков. Но в силу секретности продвижения город пришлось окружать целой дивизией, а уцелевших сардаров оставлять в качестве военнопленных. Опять-таки – на Казахи пришлось пожертвовать целую роту!
Второе отступление от плана пришлось сделать на развилке дорог. Одна из дивизий была направлена на Гумры, чтобы опять превратить его в Александрополь, а основные силы направлены на Эриванскую крепость.
Ермолов спешил. Не было времени окапывать крепость рвами, возводить земляные насыпи и устраивать правильную осаду. Генерал понимал, что сейчас сюда стягиваются все силы персов не только из Эривани и Гюлистана, но и Нахичивани. И, скорее всего, персидский шах прикажет перекинуть сюда войска, сражавшиеся с Турцией. Посему он держал в резерве Каргопольский пехотный корпус генерал-майора Дашко. А главная ставка делалась на артиллерию и… неведомых союзников внутри крепости. Хотя почему неведомых?
В первый же вечер, когда была разбита палатка Главнокомандующего, пришел Грибоедов в сопровождении немолодого, богато одетого армянина.
– Ваше высокопревосходительство, позвольте вам представить – старейшина купечества, господин Амаяк Воскерчян. Можно – Амаяк Ильич.
– Как только вы начнете штурм, в крепости начнется восстание, – сообщил армянин на хорошем русском языке. – Кроме того, мне поручено передать вам планы укрепления, где отмечены пушки. Большая часть орудий снята из-за войны с Османской империей. Вот это – ворота «Кёрпю», что выходят прямо на мост. Тут больше всего орудий, но к ним приставлена армянская прислуга. Считайте, что этих пушек нет. У «Тебризских», с южной стороны, пушек меньше, но зато больше персов. «Мейданские» с северной стороны – пушек много и вся прислуга из персов. Гассан-хан считает северное направление самым опасным.
– Что ж, Амаяк Ильич, спасибо вам огромное! – только и сказал генерал, пожимая руку старого ювелира. Потом спросил: – Вы будете возвращаться или дождетесь штурма?
– Я не буду возвращаться, – отозвался Воскерчян. – Комендант крепости приказал взять семьи самых богатых людей Эривана в заложники. Думаю, Гассан-хан уже казнил всю мою семью…
– Амаяк Ильич, – опешил Ермолов. – Вы знали, что вашу семью казнят, но все равно пошли к нам?
– Ваше высокопревосходительство, – устало улыбнулся старик. – Мы столько лет ждали помощи от наших братьев по вере. А если не моя семья, погибла бы другая…
Эриванская крепость была захвачена через два дня.
Император проснулся за минуту до того, как корнет фон Лямме, назначенный нынче в дежурные адъютанты, собрался выполнить свою обязанность – подойти на цыпочках к спящему государю и проникновенно прошептать над его ухом: «Ваше Императорское Величество, вставайте!»
Будить императора адъютанты считали самым тяжелым в своей службе. Не потому, что спросонок Михаил Павлович был суров, а исключительно из жалости к государю. Дело дошло до того, что подпоручик Белоглазов снимал сапоги с коваными подковками, дабы подарить повелителю несколько лишних секунд сна и шел в одних чулках. Лучше бы он оставался в сапогах (или имел сменную пару чулок!), потому что император имел очень чуткое обоняние. Делать замечание поручику (неглупому и, в общем-то, дельному офицеру) или переводить его куда-нибудь из-за такой мелочи у Михаила не хватало духа и приходилось терпеть.
По примеру своей великой бабушки Михаил начинал рабочий день с разгребания почты. Благо канцелярия уже поработала над бумагами, а собственноручно писать депеши философам русский государь не собирался. Да и имелись ли нынче философы, с которыми можно бы вести переписку? Вольтеры, Гримы и Дидро повывелись, да и не стоило оно того. За деньги философы будут тебя хвалить, а за большие деньги – восторгаться. Но тот же Дидро, прославляя русскую императрицу, не позабыл о кукише в кармане – оставил после себя критические заметки, наделавшие много шума.
Посему Михаил Павлович читал исключительно деловые бумаги. На слух император воспринимал тексты плохо и потому «суфлеров» возле себя не держал. Секретарь оставлял бумаги на столе и уходил, чтобы не мешать.
С секретарем императору помог губернатор.
Дмитрий Владимирович перетряхнул Московский архив Коллегии иностранных дел, разогнал всех «архивных мальчиков», приставил их к настоящим делам, а для государя отыскал настоящий клад – Дормидонта Кузьмича Евстафьева.
