Михаил Павлович задумался – зачем Федору Васильевичу такая часть? Со времен потешных полков новобранцев учили старые солдаты. Не будет ли прорухи? Но, с другой стороны, генералу виднее. Верно, сговорился с Киселевым о необходимости всеобщей воинской повинности вместо рекрутской, а теперь собирается проверить – как оно будет. Ладно, можно и подписать. Один полк – невелика важность, а пользу сей опыт принести сможет.
Второй документ он подмахнул, не читая. Что там читать, если идет сплошной список унтер-офицеров и фельдфебелей, коих следует произвести в штаб-офицеры? Батюшка покойный, Павел Петрович, как ни старался не пущать в офицеры нижних чинов из подлых сословий, но у него ничего не вышло. Зато— после отмены крепостного права голова не болела, что армия поднимется против государя. А кому подниматься, если офицеры живут на жалованье, а не на доходы с имений? Не все, разумеется, но большинство. Главное, чтобы жалованье Канкрин изыскивал вовремя. Вспомнив о Канкрине, Михаил Павлович полистал бумаги, пытаясь найти что-то из министерства финансов, но не нашел. Ах да, сегодня Егор Францевич явится на прием. Стало быть, сам все и занесет.
Что там еще из военных дел? Рапорт военного коменданта Москвы о дуэли между поручиком Московского гарнизонного полка Черкасовым и ротмистром уланского полка Давидовичем. Секунданты: ротмистр князь Трубчевский и штабс-капитан Московского гарнизонного полка Ефимов. Дуэль была пресечена, зачинщики и секунданты пребывают на гауптвахте до решения государя. Причина дуэли не установлена.
Ох уж эти дуэлянты! Ничто их не берет – ни суд офицерской чести, ни ссылки, ни разжалование. Разжалуешь, так будут их утешать, сочувствовать. Что ж, попробуем по-другому. Размыслив пару секунд, император оставил резолюцию: «Дуэлянтов и секундантов Черкасова, Давидовича, Трубчевского и Ефимова с гауптвахты освободить, ибо с момента дуэли они перестали являться русскими офицерами. Вычеркнуть оных персон из списков полков, вернуть их в первобытное состояние, а формуляры перечеркнуть. Запретить вышепомянутым Черкасову, Давидовичу, Трубчевскому и Ефимову занимать любые должности на военной, статской или дипломатической службе».
Перед тем, как поставить подпись, император еще немного подумал – не слишком ли сурово? В сущности, принятые меры были куда хуже, нежели разжалование в рядовые и/или отправка на Кавказскую линию. Вздохнул и оставил под резолюцией размашистое «МИХАИЛ». Раз по-хорошему господа офицеры не понимают – будет по-плохому.
– Ваше Величество, завтрак готов! – прервал размышления императора адъютант.
Уже? Михаил посмотрел на часы – семь! Однако, куда же девается время? Три часа пробежало, а вроде бы ничего и не сделал.
Император уже хотел все оставить, как одна из бумаг привлекла его внимание. Удивившись и захватив с собой злополучный лист, император вышел.
– Дормидонт Кузьмич, – обратился государь к вставшему из-за стола секретарю. – А это что? Прошение о зачислении на воинскую службу? Почему здесь, а не у военного министра?
– Ваше Величество, но это же прошение Пушкина! – сказал секретарь с каким-то придыханием, что было непривычно для обычно флегматичного Евстафьева.
– Пушкина? Какого Пушкина? – не понял государь. – Пушкиных в России много. Есть – Мусины-Пушкины, Брюсы. Есть – бывшие Пушкины.
– А это – простого Пушкина, Александра Сергеевича. Великий поэт!
– Вот оно как… – начал что-то понимать император.
Жить в России и не знать стихотворений Пушкина, невозможно. Правда, ничего кроме эпиграмм на старшего братца и «Гаврилиады» (но об этом лучше умолчать) император не читал.
– А он сам разве не в Петербурге? – поинтересовался император, будучи уверен, что поэт должен быть с мятежниками.
– Александр Сергеевич как был отправлен в Михайловское, так в нем и пребывает, – сообщил Евстафьев.
– Пушкин, Пушкин… – хмыкнул император. – Насколько я помню, на военной службе он не был.
– После лицея выпущен коллежским секретарем, служил в Коллегии иностранных дел, затем – в канцелярии Его Высокопревосходительства Воронцова.
– Вот это помню. Служил, а потом наставил ему рога, – усмехнулся император. Увидев, что Евстафьев открыл рот, чтобы защитить любимого поэта, примирительно сказал: – Ну, пусть не наставил, ладно. Но все равно Воронцов был на него зело зол. Впрочем – это их личные проблемы. Скажите-ка лучше, кто из друзей Пушкина у мятежников пребывает?
– Ну, всех его друзей я не знаю, – пожал плечами секретарь. – Но вот Пущин и Кюхельбекер вместе с ним в лицее учились. Рылеев. Одоевский. Поэты.
– Как у нас интересно получается – что ни поэт, тот мятежник, – покачал головой государь. – Вот, Кюхельбекер, что-то мне эта фамилия знакома. Не подскажете?
– Так это тот молодой человек, что в вас на Сенатской площади стрелял. Он в «черный список» внесен по приказу князя Голицына.
– А, немчик долговязый! – вспомнил император. Михаил не знал того горе-стрелка, но сказали. – Стало быть, тоже поэт…
– Так у кого из нас сейчас друзей нет среди мятежников? А Александру Сергеевичу служить предлагали, так он их… – замялся секретарь.
