Адам Мицкевич, впоследствии специально собиравший сведения о деятельности Витта, утверждал: вступив в контакт с заговорщиками, генерал первоначально не собирался становиться доносчиком, «не спешил предупредить правительство», а сделал это только тогда, когда узнал о существовании доноса, поданного «на Высочайшее имя» его подчиненным, унтер-офицером поселенных войск Иваном Шервудом{233}, сумевшим вкрасться в доверие к декабристу Федору Вадков-скому и выведать у него много сведений о тайном обществе в целом и о Пестеле в частности.
Как показывают исследования, история с Шервудом в данном случае ни при чем — донос Шервуда от Витта тщательно скрывали, вести следствие Александр I поручил врагу Витта Аракчееву{234}. Представляется, что причина поступка Витта в другом — в неадекватной реакции заговорщиков на его предложение.
Главным противником принятия генерала в тайное общество оказался Алексей Юшневский. Генерал-интендант не считал возможным довериться растратчику и «шарлатану». Он резко возражал против принятия Витта в заговор, говорил, что цель генерала — «подделаться правительству», «продав» заговорщиков «связанными по рукам и ногам, как куропаток». Согласно показаниям Юшневского на следствии, он «не верил» предложению генерала и «признавал необходимым» «прекратить существование самого общества»{235}.
Однако то, что, по мнению генерал-интенданта, характеризовало человека негативно, вызывало у Пестеля не столь однозначную реакцию. Для Пестеля растраты вовсе не являлись поводом для того, чтобы не принимать генерала в заговор. Кроме того, Пестель знал Витта лично и, видимо, ценил; в 1819 году, поссорившись с Киселевым, он хотел перейти на службу в штаб Витта, а в 1821 году даже чуть было не женился на его дочери. Пестель был склонен принять предложение Витта: поддержка революции на юге военными поселениями значительно увеличила бы шансы заговорщиков на успех, особенно в ситуации их открытой вражды с генералом Киселевым.
Конечно, Пестель тоже понимал, что Витт в принципе может оказаться предателем. Но человек, опасающийся ответственности за финансовые преступления, будет, скорее всего, хранить верность заговорщикам, поскольку успех их «предприятия» поможет ему избежать ответственности. Судя по взаимоотношениям Пестеля с его дивизионным и бригадным начальниками, именно так лидер заговора и думал, и действовал.
Решительных возражений Юшневского Пестель не принял. «Ну, а ежели мы ошибаемся? Как много мы потеряем» — так, судя по мемуарам Лорера, Пестель ответил на доводы генерал-интенданта{236}. Пестелю очень хотелось принять Витта в общество — и, конечно, помешал ему в этом только решительный отказ Юшневского.
В истории с Виттом Пестель и Юшневский всё же достигли некоего консенсуса. Согласно мемуарам Волконского, южные руководители договорились «стараться отклонять» предложение Витта, «не оказывая недоверия, но выказывать, что к положительному открытому уже действию не настало еще время, а когда решено будет, то, ценя в полной мере предложение Витта, оное принимается с неограниченною признательностью»{237}. Видимо, получив подобный ответ, Витт и написал донос на тайное общество.
На следствии Юшневский показал, что «после предложения графа Витта» он разочаровался в тайном обществе и «ожидал только конца 1825 года, дабы просить увольнения для определения к другим делам и, под сим предлогом удалившись, прекратить сношение с обществом и всякое помышление о его цели»{238}.
Это его показание подтверждается теми участниками заговора, которые были близки к генерал-интенданту в конце 1825 года. Так, служивший в штабе и состоявший в Южном обществе штаб-лекарь Фердинанд Вольф передал следствию слова, лично слышанные им от Юшневского: «Да я того и смотрю, как бы оставить общество. Бог с ним совсем». При этом генерал-интендант категорически запретил общаться с Пестелем своему брату Семену{239}.
1825 год был кризисным не только для генерал-интенданта, но и для Пестеля. Согласно мемуарному свидетельству князя С. Г. Волконского, еще в конце 1824-го Пестель объявил ему, что решил сложить с себя «обязанности председателя Южной думы» и уехать за границу. Согласно мемуаристу, Пестель был уверен, что только так сможет развеять «предубеждения» против себя, доказать, что он не честолюбец, «который намерен половить рыбку в мутной воде»{240}.
За границу Пестель не уехал, но в начале 1825 года сообщил своему другу Василию Ивашеву, «что хочет покинуть общество», Александру Барятинскому сказал, «что он тихим образом отходит от общества, что это ребячество, которое может нас погубить, и что пусть они себе делают, что хотят». В ноябре, судя по мемуарам Николая Лорера, Пестель заговорил о необходимости «принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся»{241}.
