Шумно переговаривались и даже спорили между собой, активно жестикулируя. Могло показаться, будто они ссорятся, но нет. Живая мимика подсказывала: просто горячая кровь кипела. То шикали друг на друга, то смеялись, то всерьёз о чём-то дискутировали. Полны жизни. Аж завидно.
Здесь Альдред себя чувствовал совершенно ни к месту. Оно и понятно: казалось, в этом особняке ему делать нечего. Никого не понимает. Куда идти — не знает. Ему только и оставалось, что беспомощно шарить глазами то туда, то сюда. И всё же, потуги отыскать путь дальше были вознаграждены судьбой. К нему подошёл один из слуг.
Флэй прищурился, изучая его с ног до головы. Курчавая стрижка под горшок. Густая борода, напоминавшая проволоку. Орлиный нос. Вульгарно обильный волосяной покров по всему телу. Слуга строго посмотрел на парня в зелёной тоге и спросил:
— Господин Альдред, я полагаю?..
Ренегата передёрнуло от неожиданности. Облегчение наступило тут же. До сих пор не мог вбить себе в голову, что всё вокруг — лишь примитивный спектакль, написанный Киафом Смерти. Это ведь его дом, в конце концов!
— Д-да-да, я, — нерешительно отозвался Флэй.
Горец изменился в лице и улыбнулся гостю, обнажив ровные, белоснежные зубы. Он чуть склонил голову в почтении, исполняя реверанс на придворный манер. Затем выпрямился, упрятал руки под толщей льна и мотнул головой вбок, сказав:
— Прошу за мной.
Дезертир хмыкнул и пожал плечами. Такая резкая смена настроения и небывалое радушие изрядно смутили его. Он привык, что на него смотрят сверху-вниз: никогда не занимал в иерархии высоких позиций, когда ещё был встроен в эту пирамиду. А когда вышел за пределы, лишний раз убедился и принял простую истину: он — никто, и звать никак. Ничего другого не оставалось. Пошёл за слугой.
Бородач повёл беглеца по галерее мимо прочих челядинцев. Альдред снова почувствовал себя школяром в учебке: эта прогулка напоминала ему экскурсию на ипподром или к прочим достопримечательностям Саргуз. Он с интересом оглядывал фонтаны и пруды, небольшой сад, под сенью которого отдыхали служанки.
А когда они со слугой вышли в просторную каменную залу, у Флэя буквально захватило дыхание. На мраморных стенах висели картины в золотых рамах, где художники изображали сюжеты из античных мифов и легенд, лёгших в основу почитания Пантеона. Очеловеченные боги — первые Киафы — в своей стихии.
В представлении дельмейских мастеров кисти они являлись прекрасными юношами и девушками — без исключения. Вот златокудрая девица, прикрытая лишь бурной листвой, с грустью смотрит на то, как лес даёт молодые побеги. Здесь условный повелитель огня поднимает факела прямо из земли, что бьют в штормовой небосвод.
Наибольшее эстетическое удовольствие Альдреду доставила картина, посвящённая Киафу Воды. Юноша плыл, держась за бок белой акулы, мимо багрового кораллового рифа. В окружении всевозможных рыб, моллюсков и прочих тварей. Из своей норки с любопытством выглядывала мурена. Чуть поодаль виднелись мигрировавшие киты.
Раз уж на полотне нигде не было видно хтонических монстров, Альдред испытал небывалое наслаждение от любования. Хотелось бы и ему побывать там, в окружении морских обитателей. Изучить подводный мир в своё удовольствие. Но навряд ли его Бог был как-то связан с этой стихией.
Помимо вполне зрелищных и дивных картин Флэю повстречались и чрезвычайно жуткие, пробирающие до мурашек. Один беглый взгляд на них уже отторгал. Среди них дезертир особенно выделял четыре.
Естественно, первый Киаф Смерти. Он вёл безумный диалог с чьим-то черепом, сидя на тахте. А вокруг него ошивались полусгнившие трупы слуг, подносившие сомнительные яства и не то красное вино, не то кровь.
«Какая мерзость!»
Это ещё ничего. Сразу следом располагалась картина, которая чуть было не довела гостя до рвотного позыва. Рыжая девушка с обнажённой грудью, заляпанная красным, ласкала себя и безумно хохотала. Видать, сама себе нравилась. Киаф Крови, посчитал дезертир, чуть остановив на ней взгляд.
Красавица принимала кровавую ванну. В жиже, запачкавшей мрамор, плавали срезанные с невинных дев лица, глаза, уши. Альдред прикрыл рот от отвращения.
Над ней стояло два молодца и обдували её пальмовыми ветвями. У них на лицах умелый художник сумел одновременно запечатлеть и животный ужас, и вполне плотское вожделение. Тот редкий случай, когда мерзость притягивает и вызывает желание.
— Бр-р-р…
Чуть поодаль висела картина, больше напоминавшая больной сон астронома. На ней из тьмы выплывал человек без каких-либо чётких черт. За исключением его уродства: прямо из лица, оплетая планету, росли щупальца, как у осьминога. Киаф Космоса, стоит полагать, засвеченный холодным мерцанием далёких звёзд.
Гемомантия — она же магия крови — считалась большой редкостью. Чародеи, практиковавшие её, не могли выдать подлинного разрушения и ограничивались топорными, неотёсанными заклинаниями. За Экватором тех, кому она доступна, — раз-два и обчёлся. На Западе таковых и вовсе пересчитать по пальцам одной руки.
