Его голову покрывала балаклава из плотной чёрной ткани. Физиономия пряталась за белой керамической маской с клювом, как у ибиса. Казалось, ранее её использовали в неких языческих ритуалах велаты. Ничего подобного доктора обычно не носили. По меньшей мере, такой предмет одежды казался странным и неуместным.
Всё тело так или иначе было покрыто. Почему же? Кто бы знал…
Нечто подобное носили золотари, которые залезали в самую гущу городской канализации. Этот врач — тоже своего рода золотарь, но от мира чумы.
Оно смотрело на Альдреда через окуляры. Неустанно, строго в одну точку на лице ренегата. Человек-птица размеренно дышал посредством десятков мелких прорезей в клюве. Дезертир снова глянул ему на руки: в них тот держал фарфоровый кувшин.
Понемногу отходя от анестезии, дезертир попытался пошевелиться. Ни в какую. Он всё также привязан ремнями к этому проклятому креслу. Что ж, попытка не пытка. Флэй мигом сдался и затих. Когда человек-птица убедился, что дезертир не будет брыкаться, он встал и подошёл с кувшином к нему. Внутри что-то плескалось.
«Вода…» — мечтательно подумал Флэй, рефлекторно открывая рот.
Наблюдатель приставил носик фарфорового кувшина к губам предателя и чуть приподнял, наклоняя. Стал осторожно поить заражённого. Это действительно была вода. Дезертир так давно не пил, что лакал её с превеликой радостью. Но всё никак не мог наполниться ей. Прошла минута, прежде чем сосуд опустел.
Стало на порядок легче. Даже токсичная анестезия медленно, но верно отпускала его тело и разум, облегчая самочувствие и возвращая былую ясность ума. Но до полной реабилитации было ещё далеко.
Человек-птица отставил кувшин в сторону, на столик у кресла. С него же взял тарелку с ложкой. Принялся молча кормить Альдреда. Ренегат не задавался вопросом, что это. А когда прочувствовал вкус, и вовсе оживился. Глаза распахнулись предельно широко. До жути причудливое сочетание нот. На грани изумления с отвращением.
Ясно было одно: это не местная кухня. Солёный рис — он слипался в комки, больше напоминавшие клёцки. Некие вязкие, ферментированные бобы — то ли соя, то ли фасоль обычная. И конская солонина, вымоченная в воде ради мягкости.
Такое Флэй не ел. И при любых других условиях ни за что бы не дерзнул отведать, посчитав специфическим. Однако здесь и сейчас оказался не в праве выбирать — и просто ел, не противясь. Голод пересилил капризность.
Ренегат молча, с охотой уплетал странное блюдо ложку за ложкой, пока тарелка не опустела. В желудке стало приятно от сытного обеда. По телу начало расходиться тепло. Какой бы еда ни была, она придаст ему сил. И на том спасибо.
Дезертиру стоило бы начать разговор, осведомиться, кто этот человек. Но он до сих пор не оправился после манипуляций, над ним проведённых. Понятия не имел, болеет ли ещё, либо чудесным образом исцелился. Еда отбила у него всякое желание что-то выяснять здесь и сейчас. Альдред лишь хлопал глазами, дышал через раз и смотрел отсутствующим взглядом в никуда.
Его обуревали совсем иные ощущения, чем раньше. Это не та жгучая боль от лезших минералов, что настигла его посреди госпиталя Сестёр Милосердия. Не было похоже нынешнее самочувствие и на адское жжение по пробуждению. Всё тело просто-напросто пекло, словно его закинули в сушильню. И приятно, и душно. По крайней мере, Альдред ясно понимал: ему уже лучше.
Между тем человек-птица забрал опустевшую посуду и направился к выходу. Покидая своего гостя, он призвал ненавязчиво:
— Засыпай.
Наблюдатель закрыл за собою дверь. В коридоре слышались его шаги. Стук каблуков действовал на Флэя убаюкивающе. И хотя дезертир был только рад поддаться усталости, всё происходившее казалось ему неестественным. На него как будто насылали морок. Была ли это некая колдовская сила в самом деле?..
Этого предатель не знал. Да и ему, в общем-то, плевать на это хотелось. Главное, что о нём заботились. Хотели бы убить — убили. В крамольную мысль, будто выхаживают на убой, он почему-то отказывался верить.
В Саргузах только один Учёный — да и тот сдох.
Достаточно оказалось одного слова, чтобы подействовать на дезертира моментально. Глаза его начали слипаться сами собой. Веки тяжелели, отчаянно тянулись друг к другу. Ренегат чуток поклевал носом. Подбородок его клонило к груди. Ещё миг — и Альдред уже совсем провалился в бесцветный сон.
Самый лучший сон, продлившийся, по ощущениям, не больше минуты.
Проспал Альдред ещё от силы часа три.
И хотя очнулся он в холодном поту, стало ему в разы лучше. Не сказать, что чувствовал себя также бодро и бойко, как до болезни, но всяко живее, чем даже во время кормёжки. Анестезия, равно как и чумная симптоматика, покинули его организм.
Кашель прошёл, и в горле не першило. Голова стала ясной, насколько представлялось возможным. Боль утихла, оставив после себя только лёгкие покалывания на коже. Лицо ещё сводило от минералов, что лезли из черепа, но в целом ничто не сковывало его мимику. И всё равно было страшно поглядеть на себя в зеркало.
