Мой клиент решительно отрицает, что совершал действия, в которых его пытаются обвинить. Минувшей ночью произошло то, что обычно происходит между двумя людьми по доброй воле.
На телефоны Клер и Жана потоками приходили сообщения, в основном от журналистов, желавших проверить информацию и получить комментарии. Всю жизнь, год за годом, Жан держал в строжайшей тайне свои связи и отношения и никогда не откликался на просьбы особенно навязчивых фанатов. Обвинение, выдвинутое против Александра, задевало рикошетом и его. Его имя и репутацию изваляли в грязи. Он всегда боялся, что заявление об изнасиловании подадут на него, но никак не на сына. Сам он – публичная фигура, человек узнаваемый, тогда как его сын – обычный студент, и с женщинами у него были нормальные отношения.
На Клер в твиттере сыпались оскорбления. Ее высказывания в радиопередаче о насилии в Кёльне никак не вязались с фактом задержания ее сына за изнасилование.
Жан посоветовал ей не читать комментарии и не поддаваться эмоциям.
– Чего они от нас хотят? Чтобы мы собрали пресс-конференцию и обвинили нашего сына просто так, без всяких доказательств, не выслушав его самого?
– Поверь мне, все утрясется, и очень скоро. Думаю, у них ничего на него нет. Вероятно, она убедила его в том, что на все согласна, приставала к нему, а потом пожалела о случившемся, тем более если она правоверная иудейка, или же это месть, и она в конце концов расколется. Обычная пошлая история.
– Не знаю, что у них там произошло на самом деле, но в одном я уверена: он ее не насиловал, он достаточно привлекательная личность, чтобы соблазнить девушку, не применяя силы.
Жан с ней согласился.
– А если ему начнут угрожать и он в чем-нибудь признается? У нас ведь нет возможности поговорить с ним, узнать, что он им сказал.
– Он ничего не скажет, Клер, он не сделал ничего плохого.
Жан застучал по клавишам телефона. Это продолжалось несколько минут.
– А вдруг он ее и правда изнасиловал? – вдруг обронила Клер.
– Ты соображаешь, что говоришь?! – возмутился он и, не дав ей времени возразить, отрезал: – Это невозможно.
– Но давай на секунду представим себе, что это так…
– Клер, если он совершил преступление и признается в нем, он попадет в тюрьму. В данном случае никаких поблажек не предусмотрено, а потому об этом даже речи быть не может… Ты не знаешь, что такое тюрьма. А я знаю, потому что мой отец просидел там три года и я немало времени провел в комнатах для свиданий – в том возрасте, когда дети обычно лепят куличики в песочнице. Если он попадет туда хотя бы на день, это его сломает.
Едва ли не впервые Жан упомянул своего отца-уголовника, неоднократно попадавшего в тюрьму, вечно отсутствовавшего, о котором он почти ничего не знал. Что же касается Клер, то она могла лишь приблизительно вообразить, что такое тюрьма, она читала Фуко[25] и по его труду составила представление о системе уголовного наказания, а сейчас все это стало для нее реальностью: ее сыну грозило заключение. Она представила себе Александра в тюремной камере, у нее подкосились ноги, и она уткнулась в грудь Жана:
– Сделай все, что можешь, чтобы он оттуда вышел.
Он ласково положил ладонь ей на затылок. Она может на него рассчитывать. Это будет война. Он хочет только одного: спасти сына и помочь ему вернуться на учебу в Калифорнию. Избавить его от тюрьмы и позора, от того, чего он боялся больше всего, – от потери социального статуса.
