Дела человеческие полностью

Александр ждал, пока его обыщут и отведут в зал суда. Он не спал всю ночь и в четыре часа утра уже был на ногах, а в промежутках между несколькими обысками и формальностями, связанными с выводом из тюрьмы и доставкой в суд, пребывал в состоянии тупого смирения пополам с отчаянием. Процесс еще не начинался, а он уже был измучен. Наконец его в наручниках и в сопровождении трех жандармов привели в зал суда. Его не посадили на скамью за барьером, а поместили в стеклянную клетку, и это, безусловно, все меняло: у правосудия своя география, и он очутился не там, где надо. Он вошел в прозрачный бокс в наручниках, стараясь не встретиться взглядом с адвокатами истицы и не оказаться лицом к лицу с журналистами, которые переместились поближе, но явно не для того, чтобы увидеть его, а чтобы рассмотреть выражение лица Жана Фареля. Жандарм, сопровождавший Александра и привязанный к нему пластиковыми наручниками, снял их и знаком указал, где его место. Деревянные скамьи вместили несколько десятков зрителей, и все взгляды были прикованы к Александру. Он сидел опустив голову, прижав к груди подбородок и сведя плечи, в позе полной подавленности, и никто не понимал, естественна ли она или он нарочно ее принял по совету адвоката.

Его не должны были сажать в аквариум: он никогда не попадал в поле зрения полиции, не привлекался к ответственности за насильственные действия, у него имелись поручители, он блестяще учился, родители могли предоставить ему жилье, работодатели охотно предлагали ему должность, в связи с чем следственный судья выпустил его под подписку о невыезде, а это почти что свобода, пусть и под контролем полиции. Он был свободен, но не мог приближаться к заявительнице и покидать территорию страны, так что пришлось отказаться от учебы в Стэнфорде и карьеры в Соединенных Штатах. На протяжении двух лет, пока велось следствие, его не раз внезапно вызывали в полицию, после этого жизнь вроде бы вновь входила в привычное русло, но тут вдруг раздавался звонок адвоката, или приходило письмо от следственного судьи, или требование предоставить сведения для одного из департаментов полиции, или ему приказывали явиться на прием к психиатру, к эксперту, к психологу, на допрос, на очередную очную ставку с Милой Визман – на сей раз в кабинете судьи. Порой несколько месяцев ничего не происходило, и у него возникало ощущение нереальности. А это и вправду было? Потом перед ним опять замаячила угроза тюремного заключения. Александр перестал спать и начал принимать транквилизаторы. Мэтр Селерье попытался переквалифицировать насильственные действия сексуального характера в сексуальную агрессию, чтобы дело рассматривалось в исправительном суде как более легкое правонарушение. Это стало обычной практикой в делах об изнасиловании, но противная сторона отказалась, и в итоге дело отправилось на рассмотрение в суд присяжных. Для того чтобы прекратить преследование, инициированное заявительницей, было предложено прийти к финансовому соглашению. Безуспешно. Адам Визман пригрозил пожаловаться в полицию на попытки запугивания. В один прекрасный день Александр получил судебную повестку: процесс должен был состояться через пять месяцев. Но в это время он случайно встретил Милу Визман в Париже, когда шел вдоль канала Сен-Мартен, и в бессознательном порыве бросился к ней, застав врасплох, она закричала, он разозлился, она попыталась убежать, испуская вопли ужаса, он догнал ее, схватил за плечи и стал трясти, пытаясь успокоить; прохожие вызвали полицию. Он был арестован, подписка о невыезде аннулирована, его заключили под стражу и препроводили в тюрьму Френ. С тех пор он опустился на самое дно: в тюрьме со «стеклорезами» – так называют тех, кто совершил сексуальное насилие, – обращались хуже всего, их били, над ними издевались, они быстро становились козлами отпущения.

Мэтр Селерье подошел к нему и, положив руку на плечо, слегка надавил, словно говоря: «Все будет хорошо. Оставайся самим собой, говори четко, кратко». В этом человеке с внешностью подростка была какая-то удивительная надежность, невозмутимая уверенность в себе без малейшей примеси высокомерия; само его присутствие успокаивало. Накануне, подготавливая своего клиента к возможным неприятностям – свидетельским показаниям против него, назойливым бестактным вопросам, – он предупредил: «Будь готов ко всему».