Чертяка выглядел настолько ошарашенным, что Афанасий даже не стал сдерживать смех.
– Давай скидывай свой тулупчик да наряжайся. И пойдем наконец потрапезничаем. Возьмем тебе каши пожирнее, с салом, а мне щей и сбитня покрепче. И калачей. Штук десять возьмем калачей. Хватит нам на двоих, а, как думаешь?
Чертяка не думал. Он, вытаращив зенки, с обалдевшим видом пялился на драгоценность в своих руках.
К утру сильно подморозило. Но Владимира это не обеспокоило, а скорее обрадовало. Он помог хозяину выбраться из извозчичьих саней, ведь в шубе из чернобурки верхом не ездят, и проводил в здание Канцелярии. И только после этого отправился на чертячье построение. Во двор зашел медленно, чтобы его обновку смог хорошенько разглядеть не только принимающий построение колдун, но и прочие, наблюдающие из окна. Так же нарочито неторопливо встал в шеренгу. И тут же ощутил волну зависти от остальных, одетых во что попало и мерзнущих на промозглом ветру с Невы чертей. Плохонькие старые тулупы были лишь у двоих. На остальных были надеты: на ком драная стеганка, на ком протертые зипунишки, а на ком и вовсе две-три старые рубахи, которые давно следовало отправить на тряпки. Казимир, у которого на полуголой груди был натянут едва сходившийся старый крестьянский армяк, даже рыкнул, когда Владимир прошел мимо. Еще вчера Владимир бы оскалился, а при прежних хозяевах не преминул бы затеять драку. Но сегодня он и ухом не повел, не удостоив Казимира даже мимолетным взглядом. И не спеша встал в строй. У окон столпились колдуны. Владимир слышал обрывки их разговоров. Все громко и горячо обсуждали, не слишком ли Афанасий Васильевич балует своего черта. А хозяин отвечал, что черт – это гордость колдуна. Хозяин говорил тихо, и Владимир не мог расслышать его слов, но знал их точно, потому что эту фразу хозяин повторил раз десять, оглядывая, как ладно сидит на черте обнова. И теперь, не выдержав, сам Владимир тихонько произнес себе под нос:
– Черт – это гордость колдуна.
Черти в шеренге, до этого порыкивающие и крутящие башками, замерли. А Владимир ощутил, как кто-то сверлит его взглядом. Он повернул голову. На него, не мигая, смотрел Иннокентий, один из счастливых обладателей тулупа. Но в его взгляде не было ни вызова, ни зависти. Казалось, черт, с которым они однажды делили одного хозяина, внимательно изучает сослуживца и запоминает каждую деталь. Миг, и Иннокентий отвернулся и вытянулся во фрунт. Владимир вздохнул с облегчением. Драться у него не было никакого настроения. Тем более в драке можно повредить обнову.
И пока колдун монотонно вещал дневную разнарядку, чертяка начал представлять, как назавтра они с хозяином поедут в Москву, а потом и в Академию. Летать туда с поручениями Владимиру прежде уже приходилось. Но оставаться на несколько дней – никогда. Интересно, как кормят чертей в Академии? Хорошо ли?
В коробке было темно и воняло духами Милы. Настолько сильно, что Лев Николаевич даже прижал лапу к носу, опасаясь нечаянно чихнуть. Впрочем, этот запах стал ему уже почти родным и оказался первым, что он почуял, выпав из Пустоши в напитанный силой круг колдуна. Острая приторная вонь ударила по непривычному после ледяной пустыни обонянию. А по ушам – хриплый, совсем не похожий на женский голос. За пределами круга стояли двое. На монотонно бубнящего колдуна, накладывающего заклятие, Лев Николаевич поначалу не обратил никакого внимания: сперва увлеченный жертвой – какой-то грязной дворнягой, не иначе пойманной колдуном в ближайшей подворотне, а потом – из-за отчаянных попыток содрать с горла сдавивший его ошейник. И только восторженный хрипловатый вопль «Какая же милая киса!» отвлек его от этого занятия.
Кот встал на четыре лапы, вздыбил шерсть и зарычал на колдуна и его вонючую помощницу.
– Глазки разные! – всплеснула руками колдунья. Это уже потом Лев Николаевич узнал, что такие женщины называются «ведьмами». Вызывать дивов женщинам строго запрещалось. Как и ассистировать при вызове.
– Как мы его назовем?
– Лев Николаевич. Тощщой! – расхохотался колдун, и женщина немелодично его поддержала. В тот раз Лев Николаевич не понял, что такого смешного сказал колдун. Люди вообще уделяют слишком много внимания набору звуков, с которыми они обращаются друг к другу и окружающим существам. Но впоследствии хозяин рассказал о великом человеке, писателе и основоположнике «христианского анархизма». Колдун Николай Дивногорский сам в юности был толстовцем, но быстро понял, что «непротивлением злу насилием» ничего не добьешься – жандармы просто поколотят тебя и засунут в кутузку. Совсем другое дело, когда у тебя есть див, способный извергать огонь, бомба или, на худой конец, браунинг. Отношение окружающих тут же радикально меняется. Правда, огнестрельного оружия Николай Дивногорский никогда не носил, считая, что негоже колдуну марать руки порохом.
…Но сейчас Лев Николаевич был готов отдать вечернюю порцию мяса за то, чтобы в коробке пахло не духами, а хотя бы порохом! И еще этот мерзкий колючий бант на шее!
