Прокофьева собрала короткое совещание, расставила смены, кого в стационар, кого в операционную. Несколько человек отправили на усиление передовой группы. Раисе предстояло суточное дежурство в стационаре в качестве дежурной сестры, в паре с Кочетковым. К ночи ждали машин, отправить всех транспортабельных раненых. Приказа перемещаться не было, но мог последовать в любое время.
— У меня для нас с вами обнадеживающие новости, — встретил ее Кочетков, от бессонницы даже не серый, а прозрачный.
— Руку получится сохранить? — Раиса сразу вспомнила вчерашнюю операцию.
— Шансы растут. Наша с вами подопечная спит, температура 36.4, слабость, понятно, но воспалительных явлений нет. Отек спадает. На переливание крови реакция отличная, щеки на глазах порозовели. Так что, прогноз благоприятный. Вторая новость — мы наступаем, это тоже обнадеживает. Если поступит приказ собираться, наших раненых примет ППГ. Без транспортировки, передадим с палатками.
В стационаре работать, безусловно легче, чем в операционной, главное, не садиться. Иначе непременно потянет в сон. Кочетков, похоже, не отдыхал вовсе, но бодрился. Он выглядел сейчас как командир, сумевший оттеснить врага с важного направления.
— Не посчитайте это просто попыткой делать комплименты, с вами очень легко работать, — говорил он Раисе, — Инструменты подаете исключительно быстро. Даже с нашей Ольгой Никаноровной сработались, а она специалист строгий.
С таким специалистом, на взгляд Раисы, было просто невозможно работать посредственно. Прокофьева успевала быть одновременно везде и видеть все. На разговор о себе "строгий специалист" не замедлила появиться, выслушала доклад о количестве транспортабельных раненых, о том, как обстоят дела в стационаре и приказала: "Как только отправите всех, назначенных в эвакуацию, оба — на отдых. Утром будет нужна свежая бригада. Поливанова, готовьтесь, если будет такой же поток раненых как вчера, наркоз даете вы.
У Раисы екнуло сердце. Так скоро? Долго ли она училась. Но Прокофьева как всегда говорила так, будто уже заранее знала все, и сколько раненых будет, и то, что Раиса с задачей справится.
В вечерних сумерках началась эвакуация. Машин было мало, ППГ прислал в основном подводы, разномастные, видимо, взятые у местных жителей. И лошади были такие же разномастные, тощие, неспешные. Только за тяжелыми прислали “ЗИСовский” носилочный автобус, потрепанный, с сильно дымящей выхлопной трубой. С грехом пополам он сделал два рейса, а третьем шофер внезапно заартачился. Поднял обе крышки капота, от чего машина стала напоминать расправившего крылья жука, и с озабоченным видом уставился внутрь, хотя непонятно, чего он собирался разглядеть в потемках.
— Перегрелся я! — ворчливо заявил он санитарам, — Перегрузили вы меня по самое небалуйся. Думаете, если машина железная, ей отдых что ли не нужен?
Раненые и санитары бранили шофера, но тот уперся, что ехать мол прямо сейчас никакой возможности нет, и машине остыть надо.
Раиса все поняла сразу и ее взяла злость. При одном только взгляде на этого сержанта, нахального, самодовольного, в расстегнутой не по уставу гимнастерке, было ясно, что на самом деле он просто хочет немного покомандовать да постоять около машины, делая вид, что занят, а не тащиться по темной дороге на первой передаче, не разгоняясь больше 5–6 километров. Пользуется тем, что Прокофьевой рядом нет, а его машина — единственная, на которую сумел расщедриться ППГ!
Кочетков попробовал своей властью навести порядок. Подошел к машине, подержал руки над раскрытым капотом, как над печкой:
— Что вы выдумываете? — сказал он строго, — Откуда взяться перегреву, да еще ночью?
— Радиатор забит, — шофер явно для вида тронул со своей стороны какую-то гайку, — Това-а-арищ капитан, — протянул он снисходительно, — машина же битая-перебитая. А ну как я посреди пути заглохну, тогда что? Машине бы остыть, а мне того, поправиться чутка…
“Вот оно что, — подумала Раиса, — На спирт напрашивается. За ним и за трезвым глаз да глаз нужен…”
— Прекратите пререкаться, сей же час езжайте! — оборвал его Кочетков. Но уверенности в его голосе явно недоставало, как у почти любого интеллигентного человека, пытающегося добиться чего-нибудь от сознающего свою исключительность шофера.
— А я говорю, что нет возможности сей же час. Я вас, товарищ капитан, медицине не учу. Считаете, я не прав — сами за руль садитесь!
— Молчать!
Таким голосом бывалого человека в разум не приведешь, Кочетков мало что на фальцет не сорвался. Приказывать и где надо ругаться он со всей ясностью не умел.
Зато умела Раиса.
Быстро козырнув Кочеткову, все-таки он начальство: “Разрешите, товарищ капитан”, она встала между ним и шофером и с силой рванула того за рукав, толкнув к двери кабины:
— Живо за баранку! — и вполголоса, сквозь зубы, очередью высказала все, что о шофере думает, в три наката. “Эх, спасибо, Игорь Васильевич, за науку!”
Глаза у шофера выпучились так, что можно было принять за прожектора. Он даже возразить не пробовал, только шевелил губами, будто стараясь запомнить наиболее заковыристые обороты.
