Всегда деятельная и бодрая, подвижная не по возрасту. Когда через три дня пришел приказ подтянуться вперед ближе к фронту, всех подняли до света — так у нее сна ни в одном глазу, еще и шутила, подбадривая остальных. "Нас утро встречает прохладой! Подъем, девочки!"
Утро встречало дождем, машины и подводы еле ползли по раскисшей дороге. Личный состав, ежась от холода, шел пешком. А Лескова, отбросив на спину капюшон плащ-палатки, все одно насквозь промокшей, скомандовала так, что слышно было до соседнего поворота: "Запе-вай!" И сама запела, перекрикивая дождь, старое, довоенное, из "Острова сокровищ": "Ружья за плечи и ногу в стремя!" Да так задорно, что все подхватили. Даже месивший грязь в том же направлении полувзвод связистов.
Старший лейтенант умела быть и строгой. Где надо, прикрикнуть, где надо — коротко приказать, и никто не ослушается. Умела отбрить соленую шутку непрошенного ухажера откуда-нибудь из хозчасти, да так, что остряк до вечера потом ходил красный.
Исполнять приказ командования и учить Раису на наркотизатора Лескова взялась в первый же вечер после передислокации. Когда едва разместиться успели и раненых еще даже не привезли.
Начала с рассказа про свой первый самостоятельный наркоз, тогда Гражданская едва кончилась. Не очень удачный, потому что больной никак не засыпал, мешал хирургу работать, грозился всех перестрелять и жутко матерился.
— Я тогда молодая была, не знала, что пьющих не так просто успокоить, они к любой отраве привычные. А это печник наш был, один на три деревни мастер, вот уж кто рюмку мимо рта никогда не пронесет. Да еще и маска мала оказалась! Я без году неделя как из института, и хирург тоже молодой, еле совладали. Да и страшновато слушать было. Уже потом узнала, что в мирное время, входя в наркоз, люди смеются и песни поют, а в Гражданскую и после только грозили да бранились. Ну, это присказка, а теперь слушай внимательно, — и дальше стала рассказывать в подробностях, про скорость действия наркоза, про то, как правильно следить за пульсом, и как добиться, чтобы ты наркоз вела, а не он тебя.
Первый раз на практике Раиса чувствовала себя не то что неуверенно, неуютно. Потому что на операции она всегда подавала инструменты, а тут операционная сестра другая, наркотизатор — Лескова, а Раиса — только ученик. "Смотри, что делаю я и следи за пульсом".
Следить, когда твои пальцы сами вздрагивают на команды: "Пеан!" или "Лигатуру", поначалу было непросто.
— Пульс?
— Девяносто.
— Внимательнее. Отвечать надо сразу, — негромко произносит Лескова из-под маски и тут же, четким голосом — Прокофьевой, — Спит. Можно начинать.
У нее все выходило легко, точно так же, как у доброй памяти Марии Константиновны. Лучшего наркотизатора Севастополя. Так о ней Алексей Петрович говорил, а это дорогого стоит.
Нельзя, нельзя отвлекаться, когда у тебя под пальцами бьется чужая жизнь. Вот чуть чаще стал пульс. Раиса не успела не то что сказать о том, даже взглядом с Лесковой встретиться, как со склянки с эфиром в руках той срывается капля. И еще одна. Несколько секунд ничего не происходит. Раисе приходится стискивать зубы, чтобы не сказать: “Мало эфира!” Но проходит пять секунд, десять… и пульс под пальцами Раисы начинает биться медленнее. "Вот что значит — ты ведешь наркоз, а не он тебя. Всегда быть чуть впереди. На полшага, на два удара сердца — но впереди.
— Рая, пульс?
— Восемьдесят… пять.
— Молодец.
Когда-то еще Раиса научится. Будет понимать, как давать глубокий наркоз, а как эфирный рауш. Обо всем этом она пока только читала. Есть ли здесь нужные книги? Должны быть. После смены просить у Родионовой.
Книги были, но именно про наркоз в них говорилось мало. Они печатались для хирургов, которые и так должны были все знать. А не для фельдшера, окончившего гражданский медтехникум, к которому добавилась теперь совершенно безумная военная практика. Оставалась только Лескова, с ее опытом и умением объяснять.
— Если бы человек делал только то, что наверняка умеет, он бы и ходить не выучился, — говорила она, — Ты на самом деле все знаешь, за пульсом следить тебя ведь учили. Не умеешь только к новому делу это знание применить. А на книги не надейся, на них одних далеко не уедешь. Тут только практика — смотри и учись.
Когда это “смотри и учись” дошло до сказанного просто и буднично “теперь сама, я смотрю”, Раисе в душной в летний зной операционной палатке сделалось холодно. “Как, сама?! Разве я уже выучилась?”
Раненый, лет тридцати старший сержант, со светлыми глазами и широкими скулами чем-то неуловимо напоминал ей брата. У Володьки вот точно такая же манера морщить нос и щуриться.
Досчитав до двенадцати, он вдруг напрягся, произнес: “Видишь — слева от сосны? Да не затыкай ты мне рот, душно!” и даже мотнул было головой, но тут же уронил руку и уснул. Раиса даже удивилась, что так легко получилось на первый раз.
