“Потом” наступило через двое суток, когда стало ясно, что проломить немецкую оборону не удалось. Немецкий контрудар большого успеха не имел, всего лишь выдавил наших на исходные, и наступление, подобно маятнику в часах с кончившимся заводом, с каждым днем теряло амплитуду. Пора было все-таки поговорить. Федюхин работал, как механический, его приходилось приказом отправлять на отдых. Он отвечал: “Есть спать”, и к началу следующей смены опять был на ногах. Работал хорошо, но смотреть на него было страшно. Так, наверное, работал бы оживший мертвец.
Ивашов, обещавший под наступление прислать группу, приехал с ней сам. Он был как всегда сосредоточен и деловит, но вид имел до крайности утомленный. В запавших глазах, резко залегших морщинах читались усталость и тяжелая печаль, мефистофелевский профиль заострился, словно после лихорадки.
"Дела наши скорбные, — вздохнул он, пожимая руку Федюхину, — Держитесь, коллега. Прежде надо понять, что у нас случилось”.
Для работы он привез и инструменты, и палатку, которую натянули в стороне, ближе к рощице и свежим могильным насыпям, которые при самой упорной работе все равно остаются за медсанбатом на всем пути.
Свой вывод начальник АПАЛ сделал скоро, но описывал увиденное на секции долго и тщательно.
— Печально и прискорбно, — подвел он итог, разглаживая ладонью исписанные косым убористым почерком листы, протокол вскрытия, — Налицо резко выраженное малокровие всех внутренних органов. Тромбирования поврежденных сосудов я не увидел ни в одном случае. Все принятые меры не дали остановки кровотечения, даже, пожалуй, усилили его. Это было для всех нас, товарищи, не очевидно, пока всерьез не попытались. А теперь — вывод ясен. Переливание крови в полку дало лишь кратковременную положительную динамику. Вы же отправляли раненых из ПМП в стабильном состоянии?
Федюхин кивнул, ни говоря ни слова. Сцепив пальцы, он молча смотрел на протокол, и по застывшим глазам было понятно, что не читает.
— Да, именно кратковременную, — продолжал Ивашов, — На минуты, может быть, на десятки минут. С неизбежным последующим ухудшением. Я был прискорбно неправ в своей оценке метода.
— Спасибо, товарищ майор, — произнес Федюхин, глядя на папку с отчетом, — Я все понял, и понял, как мне нужно действовать дальше. Это был важный урок. Разрешите идти? У меня смена через четверть часа.
Огневу совершенно не понравились ни тон, ни походка Федюхина. Он отчетливо брал на себя всю вину, как будто он и придумал, и одобрил, и сделал это все, уже зная будущий результат.
После смены с ним нужно будет серьезно поговорить. А пока — сортировка.
Раиса когда-то очень ярко почувствовала, как при запредельной нагрузке у врача появляется как бы второй поток мыслей, своего рода внутренний голос, будто кто-то диктует диагноз. Парадоксально, это состояние дает иногда и очень яркие идеи на почти отвлеченные темы. Можно, оказывается, одновременно осматривать раненого, надиктовывать направление уже осмотренному и вспоминать, что во время Империалистической французские солдаты называли врачей на сортировке “ангелами смерти”, как будто они по своей воле решали, кому предоставить шанс, а кому нет. Или думать, что вот это вот четырехчасовой марафон в темпе спринта похож на попытку проплыть подводную пещеру, остановился — утонул. И все время в голове билось — продумать разговор с Федюхиным. Это будет потяжелее, чем с родственниками умершего. Сравнить его состояние можно разве что с горем человека, потерявшего любимую жену с нерожденным ребенком.
За сортировкой разумно стоял обед, а потом предельно неспешная — в сравнении с сортировочной и операционной — работа в маленьком медсанбатовском стационаре. Огнев немного сдвинул дежурства, чтобы освободиться, когда Федюхин поест после своей смены, но, как ни старался, никакого подходящего начала для разговора не нашел. Посмотрел на часы — минут через пятнадцать, хочешь — не хочешь, а придется начинать. На воздухе, что ли, пройтись, может, придут в голову свежие мысли…
На свежем воздухе мысли остались те же. Но тут от безнадежных попыток что-то придумать Огнева отвлекло движение. Кто-то, пригибаясь, прошел за аптечную палатку. Проскользнул вдоль брезентовой стенки под полог. По хорошему делу так не ходят. В аптеке сейчас никого нет, лекарства на всю смену выданы. Кто-то из легкораненых решил спиртом разжиться? Не похоже. Уж если кто решился бы, в перевозочной проще. А если диверсант?
Огнев быстро огляделся — вокруг никого. Спускались сумерки, от реки натягивало туман и крайние палатки уже терялись в нем.
“Позвать бойцов? Нет, спугну. Один человек. Справлюсь. В крайнем случае — выстрелить успею, и никуда он уже не денется”.
Огнев снял с предохранителя пистолет, дослал патрон, и, держа фонарик в левой руке на отлете, стараясь не шуметь, вошел в аптеку. Так и есть, около одного из ящиков копошился темный силуэт, шкрябал по замку ключ. Огнев включил фонарик, осветил сидящего и крикнул: “Ни с места!”
