— Я и без спирта чуть дров не наломал, — сказал он наконец, — Решился, дурак, а теперь вот — стыдно. Перед вами, перед собой. А в особенности перед Полиной Егоровной стыдно. Ведь она здесь еще, пока не транспортабельная.
— Ну, за нее можете не волноваться. Полного перелома к нашему общему счастью у нее нет. Прооперировали в срок, нагноения, смею предполагать, избежим. Думаю, дня через три-четыре аккуратно перевезем во фронтовой госпиталь, — успокоил его Огнев.
— Я ведь и ее чуть не погубил со своей… идеей, — глухо произнес Федюхин, не отрывая взгляд от медленно тающей в синем огне таблетки горючего под котелком, — Перелом бедра в ее возрасте, даже и не полный. И перед Тришкиной я виноват, и уже не извинишься теперь. Как развертывались, сорвался на нее. Зря сорвался. Исключительно от общего напряжения. Еще подумал, вот будет хоть небольшая передышка — извинюсь. Умная девчонка, старательная. Я ведь ее потому и выбрал. А теперь поздно. Осколком в висок. Она самая рослая, почти с меня, вот и…. Я ее в самое опасное место потащил…
— На войне, Анатолий Александрович, безопасных мест не бывает. И здесь мы снова возвращаемся к той же цепи случайностей. Жизнь любого из нас может оборваться от осколка, пули или мины. Но пока мы живы — нужно делать все, что мы сделать можем, а значит — осмыслить наш опыт, не дать другим повторить ту же ошибку. Тем более, что на первый взгляд она даже опытному глазу не была видна.
— Да… — Федюхин тяжело перевел дух, — Не видна. В гражданской практике подобного и за десять лет не увидишь. А вы, Алексей Петрович, когда первое свое боевое ранение в живот оперировали?
Огнев грустно усмехнулся.
— В семнадцатом. В апреле. По собственной инициативе.
— Я правильно понимаю, что без успеха?
— Это еще мягко сказано. Я тогда начитался материалов врачебного съезда — оперировать живот по правилам мирного времени. Отставить выжидательную тактику, действовать активно, — начал Огнев, понемногу переходя на свой привычный лекторский тон, только чуть понизив голос, — Служил я тогда в перевязочном отряде дивизии, и официальная установка была такая: отряд у вас перевязочный, вот и перевязывайте. Инструменты были, но мало, да нам еще и не повезло. Выдали наборы времен не то чтобы покорения Крыма, но первой обороны, с деревянными да роговыми ручками. Сами понимаете, в шестнадцатом такому только музеи рады были.
Вот я и попросил отца прислать лучшие инструменты, какие он купить смог. Заказал книги, перечитал трижды. И, как показалось мне, что к самостоятельной работе готов, спросил у начальника разрешения. Ну, мне господин коллежский асессор Савельев, мой начальник, и говорит: “Оперируйте, коль неймется”.
— Что же он, сам совсем работать не хотел? Или не умел? — удивился Федюхин, — слышал я, что руководить госпиталем в Империалистическую могли хоть кавалериста поставить.
— Почему? Хотел и умел, хирург он был опытный. Но работать мог только не выходя из пределов начальственных указаний. Ему за пятьдесят было, полевая жизнь тяжело давалась, хоть он к ней и привычен был. Но, знаете, надоело. Была у него мечта — чтоб в один день государь подписал России — мир, а ему — отставку. Работал он… знаете, как старая ломовая лошадь. По известному маршруту — хоть днем, хоть ночью. С одной и той же скоростью. Ни ускорить, ни замедлить, ни повернуть. В шестнадцатом у нас, помнится, получил приказ вынести операционную в полк, как у французов. Вынес, убедился, что не получается, и доложил: никак невозможно. Кажется, начальство он эти удовлетворил совершенно. А мне вот идея оперировать еще тогда в душу запала.
И побежал я, очертя голову. Как гвардия на Стоходе. Мне бы раненого сначала согреть надо было. Перелить если не крови, то хотя бы пол-литра физраствора подкожно, выждать хотя бы кратковременного подъема пульса и только потом очень бережно оперировать. Да я сегодняшний, может, за тот случай и вовсе не взялся бы. А тогда я и еще и торопился. И топографическую анатомию, как понял уже к середине операции, только по атласу знал хорошо. Ну, и получил я тогда, что заслужил. Exitus in tabula. Стою, чуть не плачу, а Савельев мне и говорит — вот так, господин зауряд-врач, оно и бывает, когда усердие не по разуму. Ступайте-ка вы в аптеку, примите граммов пятьдесят для поддержания сил, да и на боковую. А инструментики ваши упакуйте и отошлите домой с оказией. После войны пригодятся. И запомните раз и навсегда, съезды в Москве да в Питере — это поэзия. А у нас грубая проза. Перевязочный отряд. Перевязали, документ заполнили — и баста. Больше от нас никто ничего не ждет.
— Перевязывать да умирать отправлять? — Федюхин возмутился столь же искренне, как и много лет назад зауряд-врач Огнев.
