На крыльце курили совершенно незнакомые Прокофьевой командиры. Единственным знакомым оказался начальник санслужбы соседней дивизии полковник Демин. Удивительно — в первый раз не затянутый натуго в ремень и портупею. На ее приветствие он ответил вяло, без своего обычного шика, и вид имел озадаченный и какой-то подавленный.
Командир АПАЛ Ивашов приветствовал Ольгу Никаноровну очень дружески и как всегда по-граждански пожал руку. Ему она тоже писала о том, что вышло с противошоковым методом. Хотела знать, что тот увидел на секции. Писала недавно, вероятно, он не успел еще составить ответ, потому что свои выводы Ивашов всегда старался давать подробно и обстоятельно. С ним она тоже непременно сегодня посоветуется. Странно, что нет командира медсанбата из 302-й, может, не прибыл еще. Человек опытный, Гражданскую прошел, Финскую прошел. Хотелось бы знать, что он скажет.
— Новых лиц я вижу много, а где Денисенко и Левин?
— Денисенко на повышение пошел, он теперь начсандив, — ответил Ивашов и, вздохнув, добавил, — А Левин погиб, уже второй месяц как. Такое вот движение кадров в военное время.
— Как погиб? — спокойный, неторопливый, но очень старательный и опытный военврач второго ранга Левин совершенно не совмещался у Прокофьевой с понятием “погиб”.
— На мине подорвался. В 393-м МСБ теперь Огнев, перевели из 302-й дивизии. Да вон он, видите, высокий такой. Они с Денисенко работали чуть ли не с довоенных времен. Представляю, как тот не хотел старого товарища отпускать. А за Денисенко теперь Романов, неделю как майора получил, наш с вами земляк, ленинградец. У вас в корпусе все медсанбаты очень хороши. А вот у гвардейского корпуса в одной дивизии неладно вышло. Там начальника медсанбата под трибунал отдали. Уж что у них там стряслось, не знаю. Только замещает его теперь самый опытный врач медсанбата, сорок первого года выпуска. Надо будет у них передовую лабораторию развернуть, а то по молодости такого навертят… Тут и на старуху бывает проруха. С противошоковыми методиками вышло у нас очень печально. Для того и собрали.
— Вы про пункции по Штерн?
— Не только. Первый вопрос на повестке, сейчас сами узнаете.
— Прошу садиться, товарищи, — хотя начальник санслужбы армии и старался говорить негромко, голос его звучал как близкая канонада, — Сейчас, когда командование фронтом отдало приказ перейти к обороне, наша с вами основная задача — оценить то, чего мы сумели добиться на нашем участке за последние месяцы. Чтобы взять на вооружение передовые методы и не допускать тяжких ошибок. Цена ошибки командира — жизнь бойцов его подразделения. Цена ошибки врача — жизнь пациента. Во время июльского наступления врачами нашей армии были предприняты попытки противостоять шоку с применением новых методик. К сожалению, пока неуспешные. Товарищи из 393-го медсанбата тут присутствуют. Расскажите нам, пожалуйста, капитан Федюхин, что и как было сделано и каков итог.
На его слова из крайнего ряда пружинисто поднялся молодой еще капитан медслужбы, довольно видный мужчина, с очень бледным и напряженном лицом.
— Товарищи, как врач и как коммунист, я совершил непростительную ошибку, — начал он почти бесцветным голосом, глядя перед собой.
— Ближе к делу, — перебил начсанарм.
— Слушаюсь, т-товарищ полковник. Мною была предпринята попытка организовать вывод раненых в живот из шока еще в полку. Последствия моих ошибочных действий непростительны и я…
— Товарищ капитан, — снова прервал его начальник санитарной службы, — Мы все понимаем, как вы глубоко переживаете вашу неудачу, но мы здесь собрались не для того, чтобы вам публично сочувствовать или тем более осуждать. А для того, чтобы этот горький опыт не пропал даром. Пожалуйста, придерживайтесь основной темы. Переживать после войны в мемуарах будете.
На упоминание о мемуарах кто-то из слушателей улыбнулся. Федюхин чуть приободрился и начал докладывать.
Прокофьева слушала, хмурясь. Она хорошо понимала этого бледного капитана, который на совещание явился как на трибунал. Ошибки врача могут стоить очень дорого.
Но путь, которым он шел, на взгляд самой Ольги Никаноровны, начинался правильно. Вот только на каком-то моменте свернул не туда. Шок — главный враг хирурга. Попытка его опередить, да подай кто такую идею самой Прокофьевой, она бы наверняка за нее ухватилась. Хотя… Стоп! Что он там говорит про тромб? Мы должны действовать так, будто он уже есть. Вот оно! Ты, товарищ капитан, остановился там, где нельзя было останавливаться. Начали вывод из шока — всё, дальше только на стол.
“Он ведь сам сейчас подсказал себе ответ. Интересно, понял это или нет? — думала Прокофьева, как всегда быстро набрасывая в блокноте выводы из услышанного, — Похоже, не понял. Опять пошел себя винить. Отставить каяться! Ты не у попа на исповеди!" — хотелось прикрикнуть на него Ольге Никаноровне. Видимо, что-то в ее лице смутило докладчика, потому что он запнулся и закончил сухо и коротко, что мол понял главную ошибку, и считает своим долгом искать выход.
